За домашнее задание можно поставить твердую «пятерку». Хотя о некоторых определениях приходится напряженно догадываться или даже оспаривать их: мистеру Джойсу нравилось встречать плохих людей. Они оправдывали его уверенность в несовершенстве мира и были очень, очень интересны.
В мае «Пикколо делла сера» напечатала очерк Джойса об Оскаре Уайльде — это было связано с постановкой «Саломеи» Рихарда Штрауса. «Саломея» даже в судьбе Уайльда занимает особое место: она была запрещена к показу в Британии на долгие годы, кайзер Вильгельм лично наложил вето на постановку оперы в Берлине, а совет директоров Метрополитен-опера после премьеры снял ее с репертуара. Триесту все они были не указ, и постановка состоялась с большим успехом. Джойс заново заинтересовался Уайльдом, пытался перевести на итальянский «Душу человека при социализме» и часто упоминал о нем. Уайльд интересовал его как родственная натура, человек, пытающийся увидеть красоту во всем, но сознающий, что он унижен и загнан. Гомосексуализм, за который Уайльда поносили и в конечном счете уничтожили, прочно опирался на английскую систему образования, и в «Портрете…» есть эпизоды, свидетельствующие об этом. Джойс подводит читателя к мысли, что Уайльд, хотевший радости и добра всем, предан, обесчещен и замучен, как Христос. И в этом он тоже видит их сходство. Ему пора было собираться в Иерусалим, проведать своих гонителей и предателей, увидеть, какой новый мятеж вызовет его появление и какой приговор изречет ему Ирландия. Пока что она безмятежно молчала.
Об этом он размышляет и пишет всю весну 1909-го, и единственный, кто выигрывает здесь, — замотанный Станислаус. Ему не придется везти Джорджо. Ему не придется даже тратиться — Джеймсу неожиданно заплатили вперед за год уроков, и они с сыном триумфально отбыли в конце июля на целых шесть недель.
Вряд ли Джойс предчувствовал в полной мере, чем обернется для него возвращение.
Глава шестнадцатая ПОБЫВКА, ПРЕДАТЕЛЬСТВА, ПОЕДИНОК
Wrong of unshapely things is a wrong to great to be told[61].
Путешествие на запад началось. Чем ближе был Дублин, тем сильнее Джойсом овладевало прошлое. Нора просила свозить Джорджо в Голуэй, к ее родным, ему самому предстояло в Дублине множество встреч, и многие из них должны были состояться как бы впервые.
Королевский университет довольно быстро преображался в Национальный, и Джойс рассчитывал выяснить, сможет ли он получить место профессора. Ну и, разумеется, поговорить о «Дублинцах» в «Маунсел и К°», куда он отослал рукопись сборника. Ирландия никогда не внушала ему оптимизма, но не приехать было нельзя, в том числе и для того, чтобы получить новый толчок, поколебать или даже сломать гомеостаз.
Ирландское море они с Джорджо пересекли почтовым катером. От острова Холихед до Кингстаунского причала добрались 29 июля. С некоторой опаской Джеймс вез Джорджо прямо на Фонтеной-стрит, в обнищавший дом Джойсов, но был встречен прямо-таки по-библейски. Родня была удивлена, что он не привез и брата, но появление внука и племянника затмило всё. Джон Джойс настойчиво убеждал сына перебраться поближе и интересовался, что это он так грустен. Но сестра очень польстила ему, утверждая, что он выглядит «совершенно по-иностранному». И все сочли, что он очень исхудал.
Отец давно был готов сменить праведный гнев на милость к сыну-нечестивцу. Прогуливаясь, они зашли в деревенский паб, где в углу стояло древнее пианино. Джон Джойс уселся за него и тут же запел: «Ты забыл край милый свой, бросил ты Прованс родной, где так много светлых дней было в юности твоей…» «Узнаешь?» — спросил он. «Да», — ответил сын.
Очень скоро появился и Винсент Косгрейв, который известил Гогарти, немедленно приславшего Джойсу записку с приглашением пообедать. К записке прилагался шофер с машиной. Видимо, Джойс отказался, потому что в письмах и записях упоминается, как первая, случайная встреча с Гогарти на Мэррион-сквер. Жестокость и насмешливую враждебность он по-прежнему считал основой натуры Гогарти: ему казалось, что Оливер спаивал его, что он выгнал его из башни Мартелло. Письма всех этих лет ничего не изменили — Джойс молча прошел мимо. Гогарти помчался за ним, ухватил за рукав и вдруг остановился, взглянул на Джойса уже глазами врача хорошей выучки и произнес: «Иисусе… Парень, да у тебя же тубер!» Чуть ли не силой он утащил Джойса в свой роскошный дом на Элайплейс, усадил в гостиной и, как писал гость, «принялся молоть вздор». Джойс рассматривал в окно прекрасный сад. Гогарти снова предложил съездить на машине в Эннискерри и пообедать втроем, с его женой. Джойс, по его словам, вежливо и спокойно отказался. Как и от грога, вина, кофе и чая.
Гогарти огорчал их разрыв, но еще сильнее его заботило то, что Джойс хотел написать о нем. Ирландские барды слагали воистину убийственные стихи о своих оскорбителях, а Джойс никогда не скрывал намерения описать случай с выселением. Наконец Гогарти, покраснев, спросил: «Ты и вправду хочешь, чтоб я убирался в ад и горел там?» Джойс ответил: «Я не питаю к тебе злобы. Думаю, в тебе есть хорошее. Мы, ты и я шестилетней давности — мертвы. Но я должен писать так, как чувствую».
Гогарти ответил: «Мне наплевать, что ты скажешь обо мне — пока это литература».
«Правда?» — спросил Джойс.
«Правда. Клянусь Иисусом. Может, мы наконец пожмем друг другу руки?»
Джойс ответил: «Я ценю это понимание» — и вышел.
Он хотел быть героем, без жестокости и сладострастия сражающим врага, — он им был. В его описании. Меньше всего следует подозревать Джойса во лжи и даже в приукрашивании события; он мог просто чуть-чуть подправить акценты. Вообразим на секунду, что Джойс отвечает нервно, срываясь и дергаясь, а Гогарти, наоборот, грустен и деликатен, пытаясь хоть как-то спасти ситуацию. При том же диалоге мы получим совсем иную картину, которая, впрочем, ничего не меняет.
Гуляя по Дублину, Джойс, разумеется, то и дело встречал кого-то. Так он столкнулся с Фрэнсисом и Ханной Скеффингтон, которые тоже готовы были забыть давнюю ссору. И к ним он тоже отнесся сдержанно, также отказался от приглашения на ужин. Встреча с Джорджем Расселом и Эглинтоном проходила в сходном духе, и опять-таки дружелюбны были другие, а Джойс был колюч и замкнут. Рассел сказал ему, что он выглядит как бизнесмен. С Керраном состоялся напряженный разговор по телефону. Бирн уезжал в Уиклоу, но вернулся в Дублин, получив записку от Джойса. Они провели вместе хороший вечер дома у Бирна, играли с Джорджо, и Джойс опять взял свое: адрес Бирна, Экклс-стрит, 7, стал потом адресом Блума в «Улиссе». Томас Кеттл, его главный ирландский рецензент, тоже отсутствовал, но обещал вернуться и повидать Джеймса. К тому же он собирался жениться на Мэри Шихи, тайной юношеской любви Джойса.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
