— Нет! — я быстро повернулась, обратившись к Тилсбери. — Только не это. Пожалуйста! Я успокоюсь, обещаю. Не позволяйте им колоть меня. Не сейчас.
— Хорошо, мы всегда будем поблизости, чтобы помочь вывести миссис Тилсбери из церкви, если ситуация окажется слишком напряженной для нее, — продолжил его друг. — А если она будет нуждаться в какой-нибудь дополнительной помощи, чтобы успокоить нервы и притупить боль, как часто делала ее мать, тогда мы всегда предоставим необходимое лечение…
— Я уверен, что это не потребуется, — холодно сказал Тилсбери, затем добавил: — Я уверен, что Алиса знает, как себя вести.
Цепляясь за этот шанс, я стала умолять:
— Как вы можете позволить вести себя со мной так непочтительно? Вы же не собирались запретить мне пойти на похороны моей матери? Как вы можете быть настолько бессердечным и жестоким! Вы знаете, что я не сумасшедшая. Почему вы так мучаете меня?
— Это не входило в мои намерения, Алиса. Но я должен убедиться, что тебе можно доверять, что ты в состоянии нормально ответить, если кто спросит… Ты теперь миссис Тилсбери. У моего близкого друга, мистера Куина, есть свидетельство о браке наряду со всеми документальными доказательствами, в которых мы, возможно, нуждаемся.
Он посмотрел на лысого человека, который как будто по приказу извлек из своего кармана мятое свидетельство и поднес его прямо к моим глазам. Я увидела, как его розовый короткий палец с толстым остроконечным и сильно покусанным ногтем скользнул к белесому центру листка, указав на имя… Грэгори Тилсбери, в возрасте тридцати восьми… и затем свое имя Алиса в том месте, где должно было быть написано Ада, в возрасте тридцати семи. Так или иначе, теперь эта цифра указывала мой возраст, хотя мне было только семнадцать. Оказалось ли это подделкой того документа, который, как я видела, Тилсбери передал в день свадьбы? Он спланировал это заранее? Он просто устранил мою маму?
Словно читая мои мысли, он сказал:
— Это чрезвычайные неудачные меры неприятны для нас всех, но они стали необходимы после печальной смерти Ады, чтобы гарантировать, что ты и мой ребенок останетесь моими. Это было просто сделать. Я не могу и не хочу позволить тебе оставить меня, чтобы спустя какое-то время другой стал отцом моего сына. Так что больше не разочаровывай меня, или ты рискуешь потерять все.
Он отбросил назад пряди упавших волос, которые от холодного пота, от ужаса выступившего у меня, прилипли к моему лицу, затем поправил мою шляпку, опустил вуаль и, нежно взяв за руку, подвел меня к двери, где, положив на ее ручку свою свободную руку, обернулся и произнес:
— Но, конечно, ты права. Было бы весьма странно и грустно для дочери пропустить похороны собственной матери. И, как твой любящий муж и скорбящий законный родственник, я знаю, что должен сделать все, что могу, чтобы защитить тебя от дальнейших страданий.
Он посмотрел теперь на доктора Томаса, хотя его слова и его угрозы предназначались, очевидно, для меня:
— Если ты считаешь, что не справишься с напряжением от такого испытания, если то, что я прошу тебя, окажется слишком трудным, тогда я уверен, что доктор сможет привести коллегу или двух, чтобы тебя осмотреть.
Смысл был ясен. Он стал бы утверждать, что я сошла с ума. Он устранил бы меня.
Тот короткий отрезок по дороге от нашего дома до церкви, когда мы шли позади катафалка с маминым гробом, я словно онемела. Я чувствовала себя ошеломленной и одинокой, лишенной всякой уверенности, которая когда-либо присутствовала в моей жизни. Его трость с серебряным набалдашником громко стучала по булыжникам, в унисон похоронному звону, словно удары проклятых адских барабанов. И если тогда я не сошла с ума, сколько еще я могла выдержать, прежде чем окажусь на краю, глядя в бездну безумия?
* * *
Позже, у края могилы, брошенная мной горстка земли рассеялась, как дождь, над крышкой ее гроба. Мама наконец обрела долгожданный покой в этой недавно вырытой яме, и никто, кроме поддерживающих концы покрова похоронной процессии, не мог видеть эту сцену — только священник, Тилсбери и я. Его сообщники оставили нас вскоре после службы, что уже стало традицией.
Недалеко ждал могильщик, готовый закопать яму, как только мы уйдем; похоронить маму в мокрой, сырой земле, закрыв солнечный свет, который все еще играл на ее гробе. Солнцу была неведома печаль.
Пока священник бормотал свои молитвы, я опустила голову и думала о холодной и пустынной церкви, в которой все звуки отдавались эхом. Скамейки почти опустели; военные флаги висели высоко на стенах, как гигантская декорация для мертвых. Струи яркого света пробивались через арочные окна, падая около алтаря, а радуга цветов украшала лилии, лежавшие на ее гробу.
Я с трудом узнавала людей, но не особенно и пыталась. Стоя за спинами Куина и Томаса, я старалась смотреть только вперед. Было несколько знакомых лиц, клиентов, приезжавших в наш дом; те ужасные сестры, которых я встретила на вечеринке, и бедный безутешный мистер Льюис, непрерывно плакавший. И, конечно, здесь сидели дорогие Моррисоны. Он печально подмигнул мне, а она все время вытирала свои распухшие красные глаза, ее щеки были очень влажными и краснее, чем обычно. Мне хотелось находиться около них, и я мечтала встретиться с ними позже… но в начале службы священник объявил, что семья, мистер и миссис Грэгори Тилсбери, сожалеют, что не будет никаких поминок, потому что потребовалась полная конфиденциальность. Испытав потрясение, я услышала свое новое имя, теперь произнесенное публично.
Я не могла молиться и петь гимны, опасаясь, что из моего рта вырвется крик, и было ли это из-за потери моей матери или моей свободы… я не могу сказать, что тогда казалось мне хуже. Таким образом, я плотно сжала губы, так, как того и хотел Тилсбери. Оказавшись снова снаружи, моргая от яркого резкого света, я наблюдала, как мамин гроб помещают обратно на место, в катафалк. Тилсбери был рядом и беседовал с двумя своими мерзкими друзьями, и затем, когда приблизился священник, я отошла в подъезд, чтобы вслепую обменяться рукопожатиями со всеми, кто того пожелал, я почти не слышала банальных слов утешения. Я слишком хорошо знала, что все они думают, в особенности мисс Миллер, явно шокированные моим столь неожиданным, несвоевременным союзом с их дорогим мистером Тилсбери. Я была рада, когда меня нашли Моррисоны и встали рядом со мной, защищая.
— Дорогая Алиса, — сказала кухарка, сжимая мне запястье. — Мы тосковали без тебя и твоей дорогой мамы. И теперь еще и это! Сегодня, несомненно, самый грустный день для нас всех. Как мы можем выразить свое сочувствие? Как это ужасно — пищевое отравление! Подобного никогда не случилось бы на Кларэмонт-роуд!
