О своих особых связях с Керенским Брешковская говорила в 1917 году. Показательно ее выступление в Ревеле в апреле: «Временное правительство сильно тем, что в его среде стоит Керенский, социалист, преданный друг народа… У вас есть верный друг и друг этот — Керенский… Мы с ним родные и родные не кровным родством, а по духу»[468].
Для партии социалистов-революционеров «бабушка» была живой легендой. Ее моральный и политический авторитет укреплял позиции Керенского, освящал его действия. Отношения между Керенским и Брешко-Брешковской были неформальными, теплыми, такими они сохранились и затем в эмиграции. В своих воспоминаниях она именовала его самым выдающимся членом партии социалистов-революционеров[469]. В другом варианте ее мемуаров содержится еще более восторженная оценка: «Он всегда жил и вероятно всегда будет жить в лучших светлых представлениях о будущем человечества вообще и будущем русского народа в частности. Это свойство его души, этот великий талант самоотверженной любви и беспредельной готовности служить своему народу, вероятно, и послужили основанием того взаимного понимания, какое установилось между ним и мною. Я высоко ценю этого человека, я любуюсь его натурою, как лучшим произведением нашего отечества»[470].
Брешковская и в 1917 году публично высоко оценивала деятельность Керенского. Посетив Таврическую губернию, она в начале июня так писала о настроении местного населения:
Незаметно также недоверия к новому составу Временного правительства, хотя знакомство с его личным составом довольно слабое. Покрывается этот недостаток уверенностью в том, что пока в числе министров стоит Александр Федорович Керенский — ничего худого допущено быть не может. За пять лет, что имя Керенского стояло ничем не затуманенное на арене политической жизни России, население — даже в глухих углах безбрежной страны — привыкло чтить это имя и видеть в нем гарантию правды, законности, справедливости. Привыкли видеть в нем рыцаря, всегда решительного, всегда готового занять самое опасное положение ради бескорыстного служения своей родине. Своему народу[471].
Образ борца за свободу содержался в резолюциях и речах сторонников Керенского. 10 июня 1917 года он посетил Обуховский завод, на котором весьма сильны были позиции социалистов-революционеров. Председатель Исполкома приветствовал его торжественной речью:
Дорогой товарищ, Александр Федорович, с чувством глубокого удовлетворения встречаем Вас, дорогой борец, мужественно взявший великий святой стяг русской революции. Ты твердо и решительно в дни черных сумерек русского рабства стоял на страже, как передовой факел, на славном демократически революционном пути и был светочем в тяжелые, черные дни нашей беспросветной реакции. Ты был светочем, знаменем всех страдающих и стремящихся к великому свету и славному бытию, о которых мы мечтали сотнями лет и благодаря которым мы вошли в великое сияние общечеловеческой, свободной семьи.
Так стой же, славный борец, на великом демократическом фундаменте, который все крепче и все сильнее укрепляется на нашей почве. Будь творцом на своем посту.
Сила народной мощи в твоем распоряжении. Какие бы ни были подземные вулканические толчки, зови нас, мы все с тобою, бери нашу жизнь для великой русской революции и для славы нашей дорогой свободы, земли и воли.
Слава великому вождю крестьянской и рабочей семьи. Ура[472].
Осенью сторонники Керенского пытались защитить главу Временного правительства от нападок «слева» и «справа», обращаясь к его биографии. Л. Арманд, член партии социалистов-революционеров, начинала свой биографический очерк так: «Лев ранен… Он ранен клеветой и демагогией. И кто только не пытается теперь лягнуть его»[473].
Брешко-Брешковская писала в начале сентября о Керенском, рисуя образ политика, жертвующего собой ради судеб Отечества: «…целых десять лет своей молодой жизни он отдает России, не щадя ни сил своих, ни здоровья, ни самой жизни своей»[474].
Особенно яркой попыткой воскрешения романтического культа Керенского была статья, опубликованная накануне открытия Демократического совещания. Автор напоминал читателям подвиги «рыцаря революции»: «Он выбежал навстречу полкам бледный, без шапки, верящий в русского солдата, он встал во главе революции, он спас революцию от позора мести и отменил смертную казнь. Он, больной телом, но сильный духом, отдал себя всего революции так же беззаветно, как отдавал себя беззаветно на служение народу в Думе, как отдавал себя на служение жертвам царского произвола, когда по всей Руси, из города в город, несся он и вырывал из тюрем, из рук палачей строителей новой России. И вся Россия с тревогой смотрела, как этот человек вновь растрачивает себя всего… Вся Россия и боялась, и заботилась — хватит ли у него, „истекающего кровью“, сил в борьбе за счастье и свободу народа»[475].
Левые социалисты не могли игнорировать его революционные заслуги. Выше отмечалось, что даже в мае 1917 года положительные оценки его деятельности появлялись в большевистской печати. А. Г. Шляпников, виднейший руководитель большевистского подполья в годы войны, указывал в сентябре 1917 года, что Керенский даже посещал нелегальные собрания подпольщиков[476].
Иногда большевики противопоставляли Керенского-революционера Керенскому-министру. Г. К. Орджоникидзе, выступая на VI съезде партии большевиков, вспоминал «того Керенского», «который когда-то, выступая в качестве защитника, к своим горячим речам заставлял прислушиваться всю Россию <…>». Орджоникидзе противопоставлял ему современного Керенского-министра[477].
Даже в период обострения политической ситуации некоторые издания большевиков не оставляли надежды на то, что министр может исправить свои ошибки. Фронтовая большевистская газета в июле писала о том, что Керенский «вольно или невольно» окружен контрреволюционерами, и рекомендовала настоятельно «протереть глаза» «бывшему социалисту»[478].
Иногда большевики указывали, что дореволюционная политическая деятельность Керенского не была такой радикальной, как это представляли его сторонники. Так, И. Степанов, лично знавший Керенского, в конце августа опубликовал статью, в которой коснулся его жизненного пути. Степанов отмечал, что трудовики (и больше всего Керенский) в 1915 году формально не участвовали в работе Прогрессивного блока, но фактически участвовали в выработке его планов. Далее Степанов вспоминал о своей личной встрече с Керенским в ноябре 1916 года. Большевик признавал, что лидер трудовиков в это время «полевел», но в рабочих выступлениях он видел руку германофильского двора и охранного отделения[479]. Такие эпизоды дискредитировали Керенского в глазах социалистов.
Можно с уверенностью предположить, что многих людей консервативных взглядов образ «борца за свободу» скорее отталкивал. Но открыто критиковать жизнеописание героя они не могли. Они обращались к тем сюжетам, которые замалчивались биографами Керенского.
Правая «Народная газета» А. Л. Суворина перепечатала заметку из немецкой «Фоссише цайтунг». Ее автором был немецкий учитель, преподававший в свое время в ташкентской гимназии, среди его учеников был и Саша Керенский. В заметке напоминалось о немецком происхождении матери Керенского и о генеральском звании его деда. Центральное место занимала характеристика будущего министра. Он-де «одевался с некоторой склонностью к франтовству», увлекался светской жизнью, танцами, театральными постановками. Автору запомнился Керенский в роли Хлестакова, «казалось бы, написанной исключительно для него»[480].
Генеалогическую тему разрабатывали и антисемитские издания, критиковавшие Керенского. Интересна эволюция газеты «Гроза», одного из немногих черносотенных изданий, переживших Февраль. «Гроза» сохраняла верность Николаю II, осуждая видных политиков, генералов, членов семьи Романовых за предательство. При этом газета выступала с антивоенных позиций, что влияло и на ее отношение к Керенскому. В апреле он противопоставлялся как политик, признающий войну лишь для самозащиты «помещикам, банкирам и купцам», которые настаивали на ведении войны до победы над Германией с целью завоеваний «в угоду союзникам»[481].
Но после назначения Керенского военным министром газета начала его критиковать. Позднее «Гроза» усилила критику Керенского, активнее разрабатывалась и антисемитская тема. Читателю давали понять, что Керенский не только служит антинациональным силам, но, возможно, принадлежит к ним: «…какой-то мальчишка <…> бритый адвокат, с лица похожий на жида»[482].
