должны брать пример с хороших возниц, – чтобы чаши у них быстрее проезжали круг. Виночерпии так и делали.
Глава 3
После этого мальчик, настроив лиру в тон флейты, стал играть и петь. Хвалили все, а Хармид даже сказал:
Настроив лиру в тон флейты – то есть вступив «оркестрово». Можно сравнить такой ход со вступлением гитар в тон вэлв-тромбона.
– Однако, друзья, как Сократ сказал про вино, так, мне кажется, и это смешение красоты молодых людей и звуков усыпляет печали, но любовное вожделение будит.
После этого Сократ опять взял слово:
– Как видно, они способны доставлять нам удовольствие, друзья; но мы, я уверен, считаем себя гораздо выше их; так не стыдно ли нам даже не попробовать беседами принести друг другу какую-нибудь пользу или радость?
После этого многие говорили:
– Так указывай нам ты, какие разговоры вести, чтоб лучше всего достигнуть этой цели.
– В таком случае, – отвечал Сократ, – я с большим удовольствием принял бы от Каллия его обещание: именно, он сказал, что если мы будем у него обедать, то он покажет нам образчик своей учености.
Образчик своей учености – в оригинале просто «от мудрости», часть мудрости. Имеется в виду не то, что Каллий покажет, как он мудро умеет рассуждать или сколько он всего знает, но что покажет, как «работает» его мудрость, насколько она убедительна или практична, хотя бы на каком-то примере.
– И покажу, – отвечал Каллий, – если и вы все представите, что кто знает хорошего.
– Никто не возражает тебе, – отвечал Сократ, – и не отказывается сообщить, какое знание он считает наиболее ценным.
– Если так, – сказал Каллий, – скажу вам, что составляет главный предмет моей гордости: я думаю, что я обладаю способностью делать людей лучше.
– Чему же ты учишь? – спросил Антисфен. – Какому-нибудь ремеслу или добродетели?
– Справедливость, не правда ли, – добродетель?
– Клянусь Зевсом, – отвечал Антисфен, – самая бесспорная: храбрость и мудрость иногда кажется вредной и друзьям и согражданам, а справедливость не имеет ничего общего с несправедливостью.
– Так вот, – сказал Каллий, – когда и из вас каждый скажет, что у него есть полезного, тогда и я не откажусь назвать искусство, посредством которого я это делаю. Ты теперь, Никерат, говори, – продолжал он, – каким знанием ты гордишься.
– Отец мой, – сказал Никерат, – заботясь о том, чтоб из меня вышел хороший человек, заставил меня выучить все сочинения Гомера, и теперь я мог бы сказать наизусть всю «Илиаду» и «Одиссею».
– А разве ты не знаешь того, – заметил Антисфен, – что и рапсоды все знают эти поэмы?
Рапсоды – исполнители эпоса; Антисфен был о них дурного мнения; прежде всего, потому, что они исполняли готовые тексты, прошедшие цензуру, и поэтому не были по-настоящему свободными людьми.
– Как же мне не знать, – отвечал он, – когда я слушаю их чуть не каждый день?
– Так знаешь ли ты какой-нибудь род людской глупее рапсодов?
– Клянусь Зевсом, – отвечал Никерат, – мне кажется, не знаю.
– Разумеется, – заметил Сократ, – они не понимают сокровенного смысла. Но ты переплатил много денег Стесимброту и Анаксимандру и многим другим, так что ничего из того, что имеет большую ценность, не осталось тебе неизвестным.
Сокровенный смысл – способ читать Гомера с целью вычитать у него уроки научных знаний, веры и нравственности. Часто такой способ чтения применяли рапсоды, комментируя исполняемые ими песни Гомера; примерно как сейчас на музыкальных концертах иногда излагают сюжеты исполняемых музыкальных произведений, так же действовали Стесимброт Фаосский и Анаксимандр Милетский. Рапсоды тем самым доказывали, что и Гомер, и их песенная деятельность учат нравственности. Самый простой способ толковать Гомера «сокровенно» – видеть в различных сценах иносказание натурфилософских положений или моральные уроки, хотя и спрятанные за подчас фривольным повествованием. Сократ, как и Ксенофонт и Платон, скептически относились к иносказаниям, считая, что поэзия непосредственно захватывает как автора, так и читателя.
– А что ты, Критобул? – продолжал он. – Чем ты всего больше гордишься?
– Красотой, – отвечал он.
– Так можешь ли и ты сказать, – спросил Сократ, – что твоей красотой ты способен делать нас лучше?
– Если нет, то ясно, что я окажусь ни на что не годным человеком.
– А ты что? – спросил он. – Чем ты гордишься, Антисфен?
– Богатством, – отвечал он.
Гермоген спросил, много ли у него денег. Антисфен поклялся, что у него ни обола.
Обол – самая мелкая монета, одна шестая драхмы.
– Но, может быть, у тебя много земли?
– Пожалуй, хватит, чтоб нашему Автолику посыпать себя пылью.
Пыль – модники перед тем, как выйти бороться на палестру, не только смазывали себя маслом, но и посыпали мелкой пылью, чтобы меньше потеть. Особо мелкая пыль выполняла также функции дорогих духов или дорогой косметики, украшая тело напоказ.
– Надо будет и тебя послушать. А ты, Хармид, – сказал он, – чем гордишься?
– Я, наоборот, – отвечал он, – бедностью.
– Клянусь Зевсом, – заметил Сократ, – это – вещь приятная: ей не завидуют, из-за нее не ссорятся; не стережешь ее – она цела; относишься к ней без внимания – она становится сильнее.
– А ты, Сократ, чем гордишься? – спросил Каллий.
Сократ, сделав очень важную мину, отвечал:
Сделав очень важную мину – буквально «гордо подняв голову»; иронически обыгран тезис Сократа и Платона, что прямохождение человека говорит о преимуществе в нем мудрости над телесным инстинктом.
– Сводничеством.
Все засмеялись при этом.
А он сказал:
– Вы смеетесь, а я знаю, что мог бы очень много денег получать, если бы захотел пустить в ход свое искусство.
– А ты, – сказал Ликон, обращаясь к Филиппу, – конечно, гордишься своим смехотворством?
– Да, и с бóльшим правом, думаю, – отвечал он, – чем актер Каллипид, который страшно важничает тем, что может многих доводить до слез.
Каллипид – трагический актер, с точки зрения учеников Сократа, «переигрывал», слишком увлекаясь эмоциональными эффектами; так, Аристотель в «Поэтике» замечает, что один из коллег назвал Каллипида за это «обезьяной». Плутарх рассказывал анекдот, как Каллипид предстал пред спартанским царем, надеясь, что тот его узнает и наградит, и от нетерпения спросил, узнает ли тот его. Спартанский царь ответил: «Скомороха в тебе как не узнать».
– Не скажешь ли и ты, Ликон, чем ты гордишься? – сказал Антисфен.
Ликон отвечал:
– Разве не знаете все вы, что своим сыном?
– А он, – спросил кто-то, – конечно, своей победой?
Автолик, покраснев, сказал:
– Клянусь Зевсом, нет.
Когда все, обрадовавшись, что услышали его голос, устремили взоры на него, кто-то спросил его:
– А чем же, Автолик?
Он отвечал:
– Отцом.
