распоряжению Лорд-мэра. Сектанты, мать их. Отловили в резервации – и в
галстуки.
-Двоих? – хрипло спросил я.
-Да. Бабу и мутанта-недоростка. Баба визжала, как свинья, а мутант ничего
так держался. Когда ему петлю накинули, стал что-то орать про новый мир и
возрождение. Идиот, блядь.
Значит, Марину не поймали. Или - поймали, и она сейчас там, в сырых
казематах ОСОБи?
Что мне делать? Куда бежать? Марина!
Я метался в себе, как зверь в клетке. Но снаружи это состояние, видимо,
никак не проявлялось, потому что конвоир совершенно спокойно достал из
кармана папиросы, закурил, предложил мне. Я выхватил папиросу из желтоватых
пальцев.
-Эка ты по табаку изголодался, - посочувствовал конвоир, чиркая
зажигалкой.
Я жадно затянулся. Поперхнулся, закашлялся. Снова затянулся. Черт
подери, нужно успокоиться. Во что бы то ни стало нужно успокоиться. Марина,
возможно, еще жива. Обязана быть живой.
-Пойдем, - потянул меня за рукав конвоир. – Поглазел – и хорош.
-Секунду, браток.
Я шагнул к Христо, посмотрел в искаженное смертью лицо. Заголенные
руки трупа в черных пятнах, разрезах. Пытали… ОСОБь всегда пытает. Сказал ли
ты им про меня? Верю, что не сказал.
Снова – этот нутряной рев. И как только мое нутро не взрывается?
-Что, трупов никогда не видел? – спросил конвоир и засмеялся.
Еще бы – смешно: в мире зла никогда не видеть трупов.
Я не ответил.
-Идем.
Конвоир зашагал в противоположную от башни сторону.
-Эй, - окликнул я. – Куда тебе приказано меня доставить?
Он посмотрел через плечо, сплюнул на снег.
-На твою квартиру. И запереть. Заседание трибунала, вроде как только
завтра.
Ну что ж, хотя бы так. У меня будет время привести в порядок мысли,
обмозговать, успокоиться; наконец, просто выспаться.
Я ошибся. Когда конвоир запер дверь, и пространство комнаты обступило
меня, стало еще хуже.
Я улегся на пахнущую плесенью кровать. Из темноты соткалось лицо
Марины, улыбающейся, счастливой Марины, такой, какой она была, когда мы шли
через Джунгли. А у повешенной Букашки изо рта вывалился синий язык… Черт!
Бросился к двери. Ударил ногой по плотно сбитым доскам.
-Эй, там, выпусти меня.
Тишина.
-Выпусти, гад!
Ударил плечом.
Тишина.
Конечно, конвоир ушел восвояси, - в падлу стоять на морозе.
Я обрушил на дверь очередной удар, и заметался по комнате.
Марина!
Я свихнусь здесь.
Упал на кровать, лицом в соломенную подушку. Плесень.
Надо было идти с Олегычем и Шрамом. Что мне теперь делать? Как
пережить эту ночь?
Или, может, уже утро, там, снаружи? И только здесь ночь?
Мало-помалу усталость одолела (сказались несколько тревожных дней).
Серая пелена застлала глаза, затем она расцветилась.
«Широкая площадь. Эшафот. На эшафоте – стеклянная банка. В банке –
Серебристая Рыбка. Плавает кругами, шевелит плавниками и жабрами. Толпа.
Тысячи, нет - миллионы глаз. Ни лиц, ни рук, ни ног - только глаза. И шепоты.
Шелест шепотов. «Нам не нужно нового мира, мы хотим жить, как живем». Кроме
банки с рыбкой, на эшафоте – виселица в виде креста и два человека. Марина и
… И - палач. Вместо маски – противогаз. Вместо топора – сковородка. Совсем не
похож на палача. Но я знаю – это он. Сковородка раскалена докрасна, но палач
как ни в чем ни бывало, держит ее голой рукой. У Марины собраны в пучок
волосы. Лицо усталое и печальное. На ней - куртка Снегиря.
-Казни! – ревет в нетерпении толпа.
-Он ни в чем не виновен, - пытается докричаться до людей Марина, но
голос тонет в неистовстве толпы.
-Казни!
Палач смеется. Смех из-под противогаза похож на клокотанье воды в
чайнике.
-Доставай его, - бросает палач Марине.
Девушка отрицательно качает головой.
-Давай же!
Она шаг за шагом приближается к банке, достает трепещущую рыбешку.
-Бросай.
Рука Марины разжимается, Серебристая Рыбка летит на сковороду,
подскакивает и замирает на красном железе, медленно превращаясь в уголь.
Палач срывает противогаз».
Киркоров!
Я сел на постели.
Совсем забыл про Киркорова!
Я представил: Киркоров и Марина прячутся от особистов в бункере –
вдвоем, плечом к плечу, дыханье к дыханию. Рука Киркорова на Марининой
талии… Нет, - этого быть не может, она скорее умрет, чем даст этому ублюдку
прикоснуться к себе.
Черт подери, да где же утро?!
У двери раздался шум. Я вскочил.
Свет хлынул в комнату, скомкал ночь и отбросил в угол.
-На выход, - сказал появившийся на пороге конвоир. В руке он держал
тяжелый амбарный замок.
Мне захотелось броситься на этого человека, обнять его, а затем – убить,
или наоборот, - сначала убить, потом обнять.
Конвоир насмешливо оглядел меня.
-Тяжелая ночка?
-Пошел ты.
Он ухмыльнулся, обнажив ряд желтых мокрых зубов.
-Трибунал ждет.
-Мне надо посрать, - буркнул я.
-Валяй. Только скорее.
Сквозь щели в двери дощатого сортира я видел затылок конвоира, видел
двух стрелков, стоящих поодаль. Есть ли хоть малейшая возможность сбежать?
Нет такой возможности.
Ну что заставило меня прийти сюда, рисковать Теплой Птицей? Игрок
Андрей никогда не поступил бы так.
-Эй!
Доски скрипнули под ударом кулака.
Я отворил дверь и вышел из сортира.
-Руки за спину, - приказал конвоир.
Я повиновался.
3
ВОСПОМИНАНИЕ О ПАШЕ
Сначала я не видел лиц людей, сидящих передо мной, – только три темные
фигуры за длинным столом. Затем под потолком, моргнув, вспыхнула лампочка,
осветив неширокое квадратное помещение без окон, большую часть которого
занимал стол. Два мужчины и женщина смотрели на меня. Прежде я никого из них
не видел.
За спинами членов трибунала – знакомый зеленый плакат «Будущее
зависит от тебя». Вот сейчас, - как никогда – не зависит.
-Конунг Артур, прошу вас, сделайте шаг вперед, - сказала женщина. Голос у
нее был мягкий, лицо широкое, доброе.
Я замешкался. Конвоир подтолкнул меня в спину.
Очутившись посреди комнаты под перекрестным огнем взглядов, я ощутил,
как зашевелился в душе холодный страх.
За спиной хлопнула дверь: конвоир удалился.
-Начнем, пожалуй? – обратился к женщине один из мужчин с длинным, как у
лошади, лицом и высовывающимися из-под верхней губы черными пеньками
зубов.
Женщина кивнула.
Второй мужчина поднялся. Это был широкоплечий бритоголовый бугай.
Черная кожанка, заскорузлая и грязная, плотно облегала могучий торс.
-Ты конунг Артур? – спросил он.
-Полагаю, что я.
-Отвечай «да» или «нет», - рявкнул лошадиное лицо.
-Да.
-Ты принял на себя команду отрядом?
-Да.
-И вернулся на Базу без него?
-Да.
Бугай удовлетворенно кивнул и опустился на стул. Лошадиное лицо
застрочил что-то в блокноте. Женщина участливо смотрела на меня.
-Ну, расскажи нам, как это произошло.
Вспомнилось наивное любопытство конунга Сергея – тогда я ушел от
ответа, но едва ли такое возможно сейчас.
-Это произошло в Твери.
Лошадиное лицо прекратил скрипеть ручкой по бумаге и поднял голову.
Я коротко рассказал этим людям о путешествии моего отряда в Тверь, о
Поляне, о ЧП. Они слушали не перебивая. На лицах не отражалось ровным
счетом ничего. Но когда я упомянул о питерах, брови бугая полезли на лоб,
лошадиное лицо крякнул, а женщина переспросила, словно не расслышав:
-Питеры? В Твери?
-Так точно.
-Продолжай! – нетерпеливо перебил бугай.
-Мой отряд столкнулся с одним отрядом питеров - отрядом конунга
Кляйнберга, но думаю, в Твери могли находиться и другие. Мы угодили в западню,
и Кляйнберг предложил разрешить ситуацию с помощью поединка. От нас
вызвался Зубов…
-Хороший выбор, - вставил лошадиное лицо.
-Питеры же выставили мутанта…
-Что?! – бугай вскочил. – Это не по правилам.
-Я сказал Кляйнбергу ровно то же. Но он…
Я развел руками.
Члены трибунала смотрели с явным сочувствием.
-Итак, - женщина кашлянула, отпив из кружки. – Итак, твой боец,
разумеется, проиграл – что дальше?
Не знаю, что на меня нашло, но я рассказал им правду. Рассказал, как
жутко слышать за спиной ровное дыхание бегущего мутанта, как бьется и
трепещет за ребрами Теплая Птица, когда он приближается к тебе в тупике – без
единой эмоции на лице, напоминающем выдернутое из груди сердце.
Я умолк, чувствуя, - больше не могу: так свежо еще воспоминанье.
На лицах мужчин отразилось все. Мне не нужно быть ими, чтобы понять –
