Смотрю.
Кричу из не-моих глаз - в глаза.
Передо мной Заклятый.
…что?! Рио, это ты? неужели разговор не окончен?!
Чужие глаза видят плохо.
Я ворочаюсь в них, как ворочалась однажды иссохшая мумия в погребальных пеленах (было!… помню!… а я тогда стоял и смеялся в пыльной тишине пирамиды…). Но тьма не-моих глаз свежа и прохладна, в ней нет ни крупицы, ни пылинки проклятого золота.
И из этой спасительной прохлады я горстями швыряю в Заклятого видения-мольбу, его же собственную память, надежно похороненную в этом бесчувственном сундуке с двойным дном. Я бросаю в лицо его души дым магнолий и хруст фарфора под сапогом, свечу белого платана и ненависть превыше обреченности; я выбиваюсь из сил, умоляя его нарушить условие Заклятия, совершить выбор, спасая себя и меня. Я беззвучно кричу, как уже кричал ему раньше, умирая не в золоте - в дурацкой клетке после неравного боя со сворой Самаэля, того гордого Малаха, чья власть зиждется на силе… да, я еще кричу.
Остатками.
Пока не понимаю страшную истину: все изменилось.
Это совсем другой Заклятый. Это не глупый герой Рио, это Двойник, и с его клинка мне меньше всего нужна смерть - с его клинка мне нужна пощада.
У каждого Заклятого свой Запрет… и свое нарушение Запрета.
Умолкаю, возвращаюсь и тону в плавящемся металле забытья.
На дно.
Поздно.
Золотые корабли идут по золотым хлябям, золотые тучи идут по золотым небесам, золотые пылинки пляшут в золотом луче, драгоценный дождь нитями тянется к литой тверди, желтые листья бубенцами звенят на желтых деревьях, на златом Древе Сфирот… нет, поздно.
- Пан Юдка? - эхом спрашивают из ниоткуда. - Да что с вами?!
"Со мной - все," - хочу ответить я, но не могу.
И вовсе не потому, что обращаются не ко мне, а к Двойнику, в кого я напрасно швырял дым магнолий и хруст фарфора, когда надо было швырять страшный дух горящей плоти и молчание сестры Рахили, на беду себе прожившей дольше обычного…
Нет.
Все-таки поздно.
Не дотянусь.
* * *Старый, очень старый человек сидит у очага, раскачиваясь вперед-назад и монотонно выпевая песнь без смысла и цели.
Я стою рядом, наполовину утонув в стене.
- Ну почему? - вновь говорю я. - Рав Элиша, почему ты зовешь меня каф-Малахом, тогда как остальных из Рубежей ты всегда называешь бейт-Малахами?! Ответь мне! Ответь - и я принесу тебе полные ладони света!
Маленький каганец чадит в углу, играя тенями.
Снаружи и внутри - духота, которая безразлична мне и безразлична старику у очага.
- Глупый, глупый каф-Малах, - хриплым смешком вплетается в песню без цели и смысла, и тень на белой известке все качается от тайного сквозняка, то увеличиваясь, то уменьшаясь. - Зачем мне твой свет, зачем мне твои ладони? Уйди в стенку, не мешай старику умирать… Тебе мало, что меня и так наградили прозвищем "Чужой", а синагогальный служка плюет мне вслед, когда я еду мимо на осле? Мало, да?! А ведь мой осел ничем не хуже ослиц рабби Пинхаса и язычника Балама, разве что не вещает прописных истин для народа! Уйди в стенку, неудачник, и забудь ко мне дорогу…
- Почему?! - я согласен уйти в стену и не мешать старику раскачиваться, но только после ответа.
- Глупый, глупый каф-Малах, - меленько хихикает песнь. - Он держит во рту сто языков и еще один, Язык Исключения, употребляя который, мудрецы прячутся от гнева и ревности ангелов! Он гуляет меж Сосудами, как правнук дряхлого рав Элиши-Чужого гуляет в гранатовом саду за городом! Он вертит кукиши из престолов и врат, из времени и пространства… Так нет: ему этого мало, ему еще и надо мучить бедного рав Элишу дурацкими приставаниями! Пойми, позор матери, которой у тебя никогда не было - первая книга Пятикнижия начинается с буквы Бейт, основы всего сущего, и означает она: "Именно так!" А великая Каббала, Путь взыскующих Святого, благословен Он, лежит под знаком буквы Каф, означающей: "Как если бы…" Вот потому-то ты, негодный убийца стариков, зовешься каф-Малахом, а Существа Служения из Рубежей зовутся бейт-Малахами, ибо они постоянство, а ты - случай! Уйди в стенку, дай отдохнуть перед смертью…
Тень качается на белой известке, то уменьшаясь до черного комка, то вырастая до восьмого небосвода, и я знаю: рав Элиша так шутит.
Потому что я гуляю там, где он находится всегда, не вставая с засаленной циновки.
- Тогда почему ты вступаешь в беседу только со мной? - не сдаюсь я. - Почему ты ни разу не откликнулся на зов Рубежей?! Ты, вошедший в Сад Смыслов и вышедший не с миром, но со знанием?!
- Потому что путая Бейт с Каф, можно разрушить Мироздание, - с внезапной строгостью отвечает песнь, и больше мне не удается выудить из нее ни слова.
Ухожу в стенку.
Я все-таки принесу ему полные ладони света - это единственное, что он берет у меня.
* * *И снова - золото.
Детские пальчики (на левой руке - четыре, на правой - шесть) вертят мое тесное узилище, переворачивают… Луч солнца, идущего в зенит где-то далеко-далеко, едва ли не за тысячу Рубежей отсюда, ныряет в витраж оконного стекла (чувствую!… клянусь Тремя Собеседниками, чувствую!… так слепой радуется лучистому пятну во тьме…) - и впитывает рукотворную радугу. Багрянец аспекта Брия сливается с изумрудно-тонким аспектом Ецира, третьим из сокрытых цветов; западный край их слияния слегка затенен аспидной чернотой Асии, зеркала радуги - в ответ мое сознание проясняется, и холод рассудка обжигает золотую осу в золотом медальоне, трепетом пронзив крохотное тельце.
Оса - это я.
Остатки.
Все, что я успел отбросить прочь в смертный час, вывернувшись на миг из-под тяжести Самаэлевой своры.
Пальцы настойчиво теребят, вертят, играют, пальцы сына моего, рожденного глупым каф-Малахом от смертной! - что ты делаешь, младенец?!
Щелкает застежка.
Живой воздух касается меня. Мгновенно воспряв, вслушиваюсь - насквозь, как бывало раньше. И с ужасом понимаю, как мало от меня осталось. Прежде я шутя ловил шелест игральных костей в мешочке, когда двенадцатирукий Горец в дебрях Кайласы намекал на славную возможность проиграть ему горсть-другую пыльцы Пожелай-Дерева; о, прежде…
И все-таки медальон открылся не зря.
Рядом, совсем недалеко - на полброска мне-прежнему - дрогнули три сфиры из десяти, словно готовясь силой Света Внешнего нарушить влияние верха на основу, что в ракурсе Сосудов дает возможность рождения Малаха, а в ракурсе Многоцветья - надежду на всплеск Чуда.
Старый рав Элиша бен-Абуя, ехидный Чужой на циновке, ты бы, наверное, изругал меня вдребезги за такую трактовку Сокровенной Книги Сифры де-Цниута…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
