Читаем без скачивания Американский детектив - 4 - Джон Гоуди

Порывшись в карманах, он нашел диск, который дал ему Коллинз, и почувствовал тепло в ладонях. Диск к тому же слабо светился, и в его тусклом голубом свете Джейсон увидел запекшуюся на руке кровь часового. Положив диск обратно, он уставился на воду. По крайней мере сигнал, по которому Институт определит его местонахождение, действует. А это было практически первая удача за последние два месяца.

Вытянувшись, он зарыл правый локоть в песок, почесал в голове, пропуская сквозь пальцы черные волосы, и оперся головой о руку. Он заметил, что и правая рука тоже начала слегка неметь и что кончики пальцев цепенеют, — несомненные признаки разложения и правой стороны тела. Вздохнув, он откинулся назад, гадая, сколько минут осталось до окончательного паралича. По какой-то странной причине он подумал о часовом на тропе, которого так безжалостно прикончила его правая рука. Умирая, тот бормотал что-то похожее на молитву, и Джейсону стало интересно, была ли это молитва солдата. Благоговейное прошение к какому-нибудь Богу, в которого верил мальчик, прошение безоговорочно принять его душу, потому что он умер, защищая свою страну.

Выругавшись, Джейсон перевернулся на бок и свирепо смотрел на океан. Он хотел бы обойтись без убийства. Или, по крайней мере, он бы хотел сказать юноше, что его держали за сосунка. Что его островной рай был на самом деле курортом — легальным убежищем и благоустроенным укрытием для всемирной бандитской организации. Стал бы юноша сопротивляться так упорно, знай, что он лишь кукла на ниточках, за которые дергают толстосумы в Нью-Йорке и Европе? Стал бы он носить униформу армии Пунта де Флеча с такой гордостью, если бы осознавал, что его правительство — только прикрытие для преступного синдиката, распростершего свои щупальца от Европы до Азии и эксплуатирующего миллионы людей, живущих на этих землях?

Теперь он позволил мыслям вернуться вспять, к тому времени, когда он впервые стал частью Института Джона Анрина, когда он стал миссионером.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В тот первый день утреннее солнце давно уже палило сквозь окно, но Джейсон не замечал его, пока не перекатился на разогретую сторону постели. Солнце хлестнуло его по глазам словно огненным бичом, и Джейсон поморщился, перекатился обратно в тень и попытался вновь погрузиться в сон. Но солнце было слишком ярким, слишком жарким, и оно разбудило его дремлющий мозг, чтобы вернуть его к реальности.

Кряхтя, он приподнялся на локтях, медленно приходя в себя. Сознание возвращалось медленно и болезненно, молот похмелья был тоже разбужен треклятым солнцем. Его руки дрожали, а нос и губы вспухли и онемели результат слишком большой дозы за слишком малое время, отзывающейся теперь в гулом в черепе и вспышками в глазах, которые видел и слышал только он.

Но он был человеком дела, и вместо того, чтобы поуютнее устроить раскалывавшуюся голову на подушке, откинул простыни и сел, свесив ноги с кровати. Оглядел комнату, накрененную градусов на тридцать сначала в правую сторону, потом в левую, но теряющую по нескольку градусов с каждым наклоном. Наконец пол замер в надлежащем положении, и он встал, проклиная похмелье, все так же бьющее по голове.

Сосредоточившись на том, чтобы стоять не раскачиваясь, он передвигал свои отяжелевшие ноги по очереди, осознавая, что если сможет повторять процесс достаточно долго, то доберется до ванной. Он сделал это, и холодный кафель пола ванной комнаты ожег его голые ступни и пятки двумя десятками булавочных уколов в секунду. Постанывая, он опорожнил переполненный мочевой пузырь и решил попробовать сбить боль КИ.

Но такой шанс ему не предоставился.

Головная боль вдруг стала неважной, тривиальной, второстепенной по сравнению с внезапным извержением боли в брюшной полости. Постоянная тупая пульсация в желудке взорвалась шаровой молнией добела раскаленной боли, и стон вырвался из его горла. Вслед за стоном последовало бульканье крови. Джейсону едва хватило времени согнуться, как кровь и зеленая слизь хлынули из него, и он оперся о холодный фарфор бака, сотрясаемый спазмами рвоты. Первый приступ немного ослаб, ровно настолько, чтобы Джейсон смог перевести дыхание, но затем рвота началась вновь, выбрасывая ещё больше крови и слизи. Опять отпустило и опять прижало, продолжая извергать кровь. Наконец все кончилось, но боль осталась. Она разрывала его тело, вспарывала каждый мускул и сотрясала каждый нерв. Она сковала позвоночник, и он только-только смог добраться до кровати, когда мутная тьма, впоследствии сопровождавшая каждый приступ, завладела им.

Тяжело упав на матрас, он сгреб простыни в кулак и вцепился зубами в угол подушки, и вновь судорога разорвала живот, докатившись до легких.

КИ.

Нужно ускользнуть в КИ.

Если только тьма останется на окраинах сознания, он сможет победить боль с помощью КИ.

Еще сильнее вцепившись в подушку, он вызвал образ треугольного оружия, застрявшего глубоко в его желудке. Острие оружия было эпицентром боли, и как только позвоночник свело новой судорогой, он мысленно вырвал острие, представляя вызванную им боль. Как устремляющийся в вакуум воздух, боль должна была отступить за воображаемым оружием, а как только оно будет полностью извлечено, она снова сменится слабым пощипыванием. Болью реальной. Раздражающей. Но не убивающей.

Не помогло.

Джейсону пришлось повторить все сначала.

Снова.

И снова.

В конце концов КИ сработало, и свивающая легкие боль стала заметной, но терпимой. Тяжело дыша, Джейсон расслабился, глубоко вдохнул и перестал комкать простыни и кусать подушку. Другой вдох, чуть поглубже первого, и он вытер слезящиеся глаза, ощущая небольшое торжество. Он снова победил боль силой мозга. Снова ему не пришлось прибегать к пилюлям в маленьком пузырьке, стоящем в его аптечке. Возможно, глупо было изгонять смертельную боль, атакуя её одним только КИ, но чувство победы, которое оставалось, стоило этого. КИ было всем, что у него осталось. И он вовсе не собирался от него отказываться. Он не прикасался к пилюлям 5 месяцев, с того времени, как впервые их получил, и собирался оставить бутылочку нераспечатанной до самого конца. Не так много, чтобы этим хвастаться. Но это все, что у него было. Все.

Джейсон заметил, что весь покрылся испариной, и решил принять душ. Медленно перевернувшись на бок, очень осторожно сел на краешке кровати. Его глаза блуждали по комнате, выхватывая загроможденный стол, пишущую машинку, битком набитый шкаф и туалетный столик. И задумался, кому оставить свою собственность, барахло, тряпье, ценное только для него одного. Решив позвонить в Армию Спасения, он отправился в душ.

Стоя под струей водяной пыли, позволяя острым иголочкам горячей воды смывать пот и память о приступе, он расслабил до сих пор сведенные мускулы. Но по мере того, как исчезало напряжение, нарастал гнетущий страх в уголках сознания. Приступы становятся все более частыми и жестокими. Большее время требуется КИ для их обуздания. Это означает...

Он закрыл краны, вышел из-за пластиковой шторы и стал вытираться, не решаясь осознать, что же означают жестокость и частота приступов. Ощущая голод, как ему хотелось, чтобы судороги мучили кого-нибудь другого эти несколько часов, нужных для переваривания завтрака.

Вернувшись в спальню, он вдруг осознал, что похмельная боль прошла, и едва не рассмеялся. Одним КИ он уничтожил две разных боли. Неплохо. Подойдя к зеркалу на туалетном столике, Джейсон ухмыльнулся своему отражению. Шестифутовый манекен, обтянутый очень белой кожей, средней длины светлые волосы и мрачное изможденное лицо, смягченное красновато-рыжей бородой... Он снова вздохнул, ощутив волну уныния, ударившего в спину и обосновавшегося на плечах. Поиграв мускулами, Джейсон подумал, что, должно быть, потерял несколько фунтов и вряд ли загонит стрелку весов за 120. Кстати, забавно. Год назад он выглядел на десяток лет моложе своих тридцати восьми. Сейчас, спустя всего 365 дней, он больше походил на пятидесятилетнего. Но все же казался здоровым.

— Никто бы не догадался, что я разглядываю труп, — заметил он своему отражению, плавно становясь в защитную перекрестную позицию джиу-джитсу и нанося короткий удар в зеркало. Нет, никто бы никогда не подумал, что он мертвец, но это именно так. "— Шесть месяцев, мистер Джейсон. Год, если нам повезет." Это говорили доктора. Все три. Джейсон спросил себя, почему медики использовали собирательное "мы", когда выносили смертный приговор. Значило ли это, что они умрут вместе с ним? Когда боль станет слишком сильной, чтобы её заблокировать, слишком сильной даже для самых мощных наркотиков, когда жизненно важные органы превратятся в кашу, будут ли три доктора поглощены тьмой в то же мгновение, как его мозг разлетится вдребезги? Когда Джейсон погрузится в окончательное забвение, последуют ли они за ним?