даймио, осудившему тебя. У простого человека выбора, конечно, нет. Но у самурая имеется эта особая привилегия — совершить сеппуку. Расплачиваясь таким образом своей жизнью, он ограничивает наказание только собой. Его собственность, его жена, семья и слуги никакому преследованию больше не подвергаются, и, следовательно, его старший сын наследник его права и его состояния.
— Строго говоря, — сказал Тадатуне, — сеппуку нужно выполнять в храме, но чаще это происходит на поле битвы.
— В случае с даймио, — добавил Сукэ, — это может происходить в саду его дома либо в специальной отдельной комнате.
— А, к примеру, не захочет ли победитель на поле боя помешать церемонии, чтобы заполучить земли и собственность побеждённого? — спросил Уилл.
— Никогда, — ответил Тадатуне. — Это было бы верхом позора. Когда человек готовится совершить сеппуку, его личность неприкосновенна, пока он сам не подаст сигнала. Как ты, наверное, видел сам, у Секигахары было совершено несколько тысяч сеппуку.
— Но Симадзу, конечно, исключение, — заметил Сукэ, — потому что они отвоевали свои права с оружием в руках.
— Сеппуку — следствие сдачи в плен, — ответил Уилл. — Но мне не совсем понятно, о каком сигнале говорил сейчас Тадатуне. Вы хотите сказать, что человек на самом деле себя не убивает?
— Конечно же, убивает, Андзин Миура. Но, как тебе известно, не в наших обычаях продлевать мучения умирающего. Предположим, что за какое-нибудь преступление мой господин Сацума приговорит меня к смерти. Он пришлёт в мой дом двух самых своих доверенных секретарей, которые придут в церемониальных одеждах — вроде тех, что сейчас на нас с Сукэ. Они торжественно зачитают мне приговор, после чего мне разрешается проститься с женой, семьёй и друзьями, пока готовится специальная комната. Если это будет происходить в саду, то вокруг циновки необходимо расставить ширмы для ограждения от праздных взоров. После того, как всё подготовлено, секретари и другие свидетели занимают свои места вместе с человеком, которого я назначу своим помощником.
— Роль помощника исключительно почётна, — заметил Сукэ. — В сущности, честь помощника так же ставится на карту, как и честь приговорённого.
— Получив сигнал о том, что всё готово, — продолжал Тадатуне, — я вхожу и сажусь на циновку напротив обоих свидетелей. Мой помощник с обнажённым и проверенными заранее мечом становится за моим правым плечом. Если я захочу, я могу совершить последнюю молитву. После этого я развязываю пояс так, что кимоно падает с моих плеч, и я обнажаюсь до пояса. Затем я беру в правую руку свой короткий меч, вонзаю в живот слева — вот так и веду его вправо. Достигнув правой стороны живота, я поворачиваю лезвие книзу под прямым углом.
— И у тебя хватит духа проделать это? — изумился Уилл.
— В противном случае, Андзин Миура, я не достоин звания истинного самурая и, следовательно, буду обесчещен.
— А когда наступает черёд помощника?
— В момент, когда я начинаю вести лезвие книзу. Как только клинок поворачивается вниз, я выбрасываю в сторону левую руку, и по этому сигналу помощник должен отрубить мне голову.
— Бывали люди, — сухо заметил Сукэ, — которые выбрасывали левую руку сразу после того, как вонзят меч. В этом случае позор не ложится на помощника, потому что он должен не раздумывать повиноваться приказу.
— А это тоже позор?
— Этот вопрос все ещё дебатируется, — ответил Тадатуне. — Дело в том, что не существует письменного кодекса бусидо. Он развивался на протяжении веков. Великим даймио пора бы закрепить его письменно и разъяснить раз и навсегда, что правильно, а что нет. Сейчас это целиком зависит от отношения двух официальных свидетелей.
— Но что касается помощника, — добавил Сукэ, — то здесь всё ясно. По сигналу он должен обезглавить осуждённого, и сделать это нужно одним ударом. В противном случае позор ложится на него.
— Но Бунго мне говорили, что ни один самурай не может отнять жизнь человека кроме как в бою, — заметил Уилл.
— Сеппуку — совсем другое дело, — пояснил Тадатуне. — Для побеждённого это почётный вид смерти. Единственно почётный, кроме гибели в бою.
— Но после церемонии помощник обязательно должен пойти в храм и пройти обряд очищения, — добавил Сукэ. — Кроме того, я думаю, ты не совсем понял сказанное Тадатуне. Самурай не может убить другого самурая, кроме как в битве или на почве кровной мести. Но в случае необходимости он может лишить жизнь простолюдина и потом обосновать свой поступок перед своим господином.
— А что это за кровная месть?
— О, это просто личный конфликт между двумя самураями по поводу какого-нибудь происшествия, затрагивающая закон или честь, — объяснил Тадатуне. — Суд признает такой конфликт законным. Но так как самурай несёт личную ответственность за свою жену, своих детей и своих слуг, то месть распространяется и на них и может фактически закончиться лишь после полного уничтожения одной из сторон либо после совершения сеппуку одним из самураев.
— Началом кровной вражды обычно является убийство одного из слуг самурая — обидчика, — сказал Сукэ. — Потом его голову отрезают и оставляют у дома его хозяина. Причём свою кокотану убийца оставляет вонзённой в ухо жертвы, чтобы не было никаких заблуждений на этот счёт.
Уилл вытащил короткий меч из ножен и попробовал лезвие пальцем. Тоже острое, как бритва… И теперь он — самурай. Теперь это уже вопрос не выбора, а долга.
— Всё, что мне остаётся теперь, — объявил Тадатуне, — это обучить тебя владеть большим мечом, потому что без этого ты слишком уязвим для оскорбителей.
— И лучшего учителя, чем Тадатуне, тебе не найти, — заверил Сукэ. — Он один из самых знаменитых бойцов в Японии.
Уилл покачал головой:
— Времени для этого предостаточно, Тадатуне, если принц снова не сочтёт нужным начать войну. Я мирный человек, как бы часто ни заносила меня судьба в пекло битвы. Не думаю, что мне когда-либо придётся прибегнуть к помощи моего большого меча. Кроме того, я спешу посетить Ито и посмотреть, что можно сделать для закладки корабля.
Человек задыхался, его полуголое тело блестело от пота. Он рухнул у ног Уилла, даже не взглянув на гигантскую тайну, поднимающуюся за спиной белого человека.
— Принц едет, — выдохнул он. — Сюда, в Ито.
Несколько плотников, прислушиваясь, опустили инструменты. Постепенно звуки работы в огромной мастерской стихли, и стали слышны лишь слабые вздохи ветерка, долетавшего с северной стороны ангара, где беспокойные волны залива Сагами Ван омывали судоподъёмный эллинг. Городской шум, доносившийся снаружи, тоже утих — словно в яркий полдень на Ито вдруг опустилась глубокая ночь. В течение нескольких секунд звуков, кроме шелеста ветра, не было вообще. А потом они услышали могучий
