Теперь он как мог отодвигался, пытаясь увернуться от чужих вонючих пальцев, которые за подбородок поводили его голову так и эдак, разглядывая лицо. Если раньше тусклый взгляд Родригеза вызывал раздражение романа, то теперь он был по-настоящему напуган. Еще подручным ему единожды приходилось видеть, каким образом приведенных ведьм подготавливали для заключения. То, что теперь предстояло ему самому, загодя наполняло сердце тоской и отвращением.
- Как твое имя, тварь? – тем временем, спросил Родригез, поглаживая Альваха по лицу. Бывший Инквизитор сглотнул, не решаясь отстраняться. Он догадывался, что при попытке любого неповиновения, его попросту изобьют, после чего все равно принудят к тому, что посчитают необходимым. Способы воздействия на ведьм и колдунов были тут отточены давно.
- Марика, - стараясь выговаривать четче, чтобы не заставляли повторять, пробормотал он. Родригез перестал его поглаживать и несколько раз хлопнул по щеке.
- Я напишу, что ты назвалась Марикой, тварь, - последний хлопок по силе можно было бы посчитать пощечиной. – Но я чую ложь. Ты смердишь ложью, тварь. Ничего, тебе еще развяжут язык.
Он мотнул головой.
- В комнату очищения. Эта шлюха использовала нечестивую волшбу, чтобы обольстить высокого мужа. Не церемоньтесь с ней.
Альваха вновь толкнули в спину. За приемным помещением был знакомый полутемный коридор. Бывшего Инквизитора, который еще не оправился от заклятия и не мог быстро идти, протащили по нему под руки и втолкнули в комнату с низким потолком. Здесь ему тоже приходилось бывать, но только единожды и лишь в качестве наблюдателя.
Он знал, для чего эта комната. И мысленно призвал Лея укрепить его волю настолько, чтобы выдержать все то, что его ожидало здесь.
В комнате стояло три стола – за одним из них сидел невысокий лысый духовник, имя которого Альвах запамятовал. Другой был побольше и крепче. Его столешница лоснилась поверху, свидетельствуя о многократном использовании. По бокам к ней были прибиты деревянные распорки. На третьем столе в правильном порядке были сложены инструменты, предназначение которых было Альваху известно – во время своего единократного ознакомления с приемкой новой ведьмы ему приходилось наблюдать за действиями приемщиков. Тут же стояли бочка с водой и несколько тазов. В одном углу комнаты был тлевший очаг, в другом – отверстие, для слива воды в отстойник.
Один из сопровождавших Альваха воинов подошел к столу с ожидавшим за ним духовником и положил перед ним кусок пергамента, исчерченный корявыми литерами приемщика Родригеза. Духовник быстро пробежал глазами написанное, морщась в самых непонятных местах. Потом чему-то кивнул и, поднявшись, прошествовал к сжавшемуся Альваху.
- Что ж ты, Марика, - цепкие черные глаза вперились в лицо романа. Духовник оказался ненамного выше «пойманной ведьмы». – Такая красивая женщина и такое творишь…
Альвах промолчал. Он знал, что слова здесь бесполезны. В положении арестованной женщины бессмысленно было что-то говорить вообще. Все сказанное тут же использовалось против нее самой.
- Отец Марух, - вклинился один из стражников. – Ее обвиняют в соблазнении мужа высокого ранга. Господин приемщик велел…
- Без тебя знаю, сын мой, - отец Марух еще раз смерил Альваха взглядом. – Ты, потерянное для света дитя… Не ведаю, какими снадобьями и амулетами ты пользовалась для достижения цели, но здесь у тебя ничего этого не будет. Где бы ты ни прятала твои мерзкие колдовские вещи, мы должны отобрать их и уничтожить, во славу Лея. Сними одежду и положи на этот стол. Нужно тебя обыскать.
Альвах почувствовал, что его руки снова свободны. Страх навалился, липкими холодными пальцами проникая в самое нутро. Он затравленно огляделся. Морды стражников уже предвкушали привычное зрелище и бывшему Инквизитору внезапно пришло в голову, что если так, то менее губительно для здоровья и рассудка было бы видеть рядом только одну перекошенную похотью морду – Седрика или Ахивира, но никак не десяток.
Стиснув зубы, он распустил шнуровку и стащил платье через голову, понимая, что если упираться, то ему попросту помогут. Потом, уже медленнее, стянул штаны и сбросил сапоги, оставшись стоять на каменном полу босым и обнаженным.
Натянув кожаные, шитые серебром перчатки, духовник действительно осторожно брал каждую его вещь и раскладывал на столе. Потом, все так же соблюдая предосторожности, приблизился и вытащил из волос Альваха забытую перевязку, после чего присоединил ее к остальной одежде.
- Больше ничего нет, - выдавил Альвах, правильно истолковав требовательный взгляд. – Не видишь?
- Лей да замкнет твои уста, - отец Марух несильно ударил арестованную по губам. – Не говори без позволения, дитя. Мы знаем, что дочери Лии – подлы и изворотливы. Ты могла спрятать колдовские снадобья на себе. Открой рот.
Как был, в перчатках, духовник залез в рот Альваха и довольно долгое время в нем копался, дергая за щеки и отодвигая язык. Потом вынул пальцы и зарылся ими в густые волосы бывшего Инквизитора.
Нужно отдать ему должное – искал он мастерски. Руки отца Маруха шарили в волосах, ощупывали шею, проводили под грудями, забирались подмышки. Альвах мог бы оценить его опыт, наблюдай он со стороны. Однако теперь оценивать не получалось. Стоявший обнаженным под плотоядными ухмылками стражи, вынужденный показывать себя во всех сокровенных местах, Альвах чувствовал остро накатывавшие омерзение и дурноту. К тому времени, как духовник проник в его женское естество, изо всех сил державшийся бывший Инквизитор едва не обеспамятовал от сильного душевного волнения. С трудом удерживая себя в руках, он вытерпел тупую растягивавшую боль, не выдав себя ни единым звуком.
Наконец, отец Марух отошел от него, позволяя выпрямиться. Альвах опустил руки и поднял голову. Его выжидающий взгляд был стеклянным. Той частью его разума, что еще могла мыслить, еще раз подумалось, что лучше еще одно унижение с Седриком, чем то, что только что довелось перетерпеть.
Духовник вновь смерил его взглядом. Лицо «ведьмы» цвело красно-желтыми пятнами, но побелевшие губы были крепко стиснуты. Очевидно, арестованная женщина изо всех сил боролась с собой, чтобы не вскрикнуть или не разрыдаться.
Но не издала даже короткого стона.
- Велика в тебе гордыня, потерянное для света дитя, - отец Марух неодобрительно покачал головой. – В твоем положении нужно молить Лея о снисхождении и прощении. Быть может, тогда Светлый сжалится над твоей пропащей душой.
Он кивнул одному из стражников.
- Зовите цирюльника. Большая сила дочерей Лии – в их волосах. Не оставим соблазна этой заблудшей женщине вновь воспользоваться ее чарами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
