Шарлотта надула губы и проговорила:
— В наш век мужчины лишились благородных качеств. Во всяком случае, они никогда не согласятся вызвать на дуэль друг друга из-за женщины!
— Смотря какой мужчина… Если бы вы были моей невестой и за вами кто-то стал бы ухаживать, даю вам честное благородное слово, я вызвал бы такого нахала на дуэль!
— Очередной комплимент из вашего богатого набора?
— Нет, это правда.
Будь позади Эггерта и Шарлотты случайный человек, он, вероятно, никогда бы не подумал, что люди, ведущие подобный разговор, отправились на т а к о е дело. До этого Эггерт встретил Шарлотту и невзначай обронил, что будет приводить в исполнение приговор над двумя русскими. «Кто они?» — спросила Шарлотта. «Большевики, — ответил Эггерт, — а если большевики, то к этому слову можно добавить весь ругательный немецкий лексикон». И добавил то, что нашел подходящим. Шарлотта попросила взять ее с собой, Эггерт согласился, а Хельман отпустил. Сейчас разговор шел о другом: Эггерт упражнялся в комплиментах, Шарлотта охотно их слушала. И только подойдя к тюрьме, где содержались арестованные, Шарлотта придержала за рукав Эггерта и озабоченно произнесла:
— Ганс на фронте стал ужасно сентиментальным, он сначала не хотел отпускать меня с вами!
— Почему?
— Такие вещи, говорит, женщина не должна видеть!
— С тех пор как я стал у него заместителем, милая Шарлотта, я не помню, чтобы он присутствовал при казнях русских!
— А раньше, до вас, он лично присутствовал при казнях?
— Не знаю.
— Мой брат Карл говорил, что он неженка и плакса. Однажды Карл, Гельмут Мизель и мой Ганс поймали бездомную кошку, судили ее за воровство сливок и приговорили к смертной казни через повешение. Ганс отнял кошку, поколотил Гельмута и Карла. Покойный отец сказал мне однажды, что Хельман рожден не для нашего сурового века.
— Но, милая Шарлотта, вы же любите его не в восемнадцатом или девятнадцатом веке, а в наш суровый двадцатый век!
— О боже, до чего же наивны мужчины! — Шарлотта захлопала рукавичками. — Ни из Гельмута, ни из вас, Карл, не будет хорошего мужа. Любовник еще быть может, но муж — никогда! А из Ганса может быть хороший муж: любящий, ревнивый, мягкий; из него, как из воска, можно вылепить что угодно! И я вылеплю!
— Женскую логику постигнуть трудно, — сказал Эггерт.
— Да, — согласилась Шарлотта, — для этого нужно обладать гибким женским умом!
Они подошли к тюрьме. Эггерт нажал на кнопку. Дверь открыл продрогший солдат с посиневшим носом.
— Приведите тех двух, — властно распорядился Эггерт уже совсем другим голосом. — Для сопровождения — одного автоматчика!
— Слушаюсь! — вытянувшись, ответил солдат.
3
От подруги Ильзы Шарлотта многого наслышалась. Ильза работала в концлагере и ничего не скрывала. Шарлотта не возмущалась и не протестовала. Активистка гитлерюгенда, она тоже считала, что в результате этой последней войны человечество убавится наполовину, немцы в силу их особого, выдающегося склада будут властелинами всей земли. Вот когда наступит для них настоящий золотой век!.. Брат Карл с начала чехословацкого конфликта подкреплял свои суждения делами, заполнив дом в Кенигсберге такими вещами, о которых Шарлотта и мечтать не могла. Но аппетиты росли, вещей хотелось иметь больше и больше; отец, Адольф Кох, подумывал о том, чтобы на месте прежнего двухэтажного дома отстроить что-то повместительнее: за́мок — это слишком громко, но что-то на него похожее. Строительство отложил: он предполагал, что Петербург и Москва падут осенью, дворцы там могут быть и готовые, что на один русский дворец он с сыном может законно претендовать!
Отец лежит под заснеженным холмиком в Шелонске, труп брата даже не нашли…
Из рода Кохов, измеряющего историю многими веками, осталась она одна. Госпожа Шарлотта Кох!.. И если даже придется выйти замуж за Ганса Хельмана, фамилию она оставит прежнюю, передаст ее и детям: род Кохов будет существовать вечно!
Она внимательно смотрела на пожилую женщину и девушку, видимо ее дочь, которых выводили из тюрьмы на расстрел. У Шарлотты даже не появилось желания расспросить Эггерта, в чем виноваты эти люди и почему выбрана такая суровая мера наказания. У нее не возникла жалость и после того, как автоматчик ткнул прикладом девушку и она, обессиленная, упала в сугроб у ворот тюрьмы. Автоматчик поднял ее пинком сапога. Девушка посмотрела на Шарлотту, но какой это был взгляд!
— В доме у них ночевали подозрительные люди, — сказал Эггерт. — Видимо, партизаны!
Шарлотта кивнула головой.
— Она страшная, — сказала Шарлотта. — Русские все такие страшные?
— Говорят, что бывают и красавицы. Но в Низовой и в Шелонске красивых я не видел, — ответил Эггерт. Он поднял руку и сказал теперь уже по-русски: — Ми вас ведет партизан, ошный стафка!
Женщина посмотрела на него, покачала головой и сказала умоляюще:
— Проведите, если можете, по Советской улице, хочется взглянуть еще раз на свой дом! Если можете…
— Советский улиц нет! — крикнул Эггерт. — Дафно нет! Есть улиц Розенберг. Сейчас нет фремени! Бистро идти! Ошень бистро!
— Вы хорошо говорите по-русски, — сказала ему Шарлотта.
— О да, — ответил Эггерт, — я много времени учился, много лет! Ужасно грубый и примитивный язык. Очень мало слов, не понимаю, как они разговаривают между собой!
Они поотстали. Автоматчик с женщинами был метрах в двадцати — тридцати впереди. Он что-то кричал, но ни Шарлотта, ни Эггерт не прислушивались к его словам.
— Где их будут расстреливать? — спросила Шарлотта.
— У оврага, в километре от Шелонска. Там мы поселили одного русского кулака с дочкой. Он на нас отлично работает! Я его привез сюда из Низовой.
— Вам нравится ваша работа, Карл?
— Пока мы живем надеждами. Работа начнется позднее, милая! Когда мы возьмем Москву и Петербург!
— Когда-нибудь мы их возьмем?
— Я верю фюреру и его наитию.
— Я тоже. Но мне надоело ждать!
— Солдатам, милая Шарлотта, труднее. Им приходится ждать в снегу, на морозе, а когда начнется весна — по колено в грязи.
— Ужасная страна! — Шарлотта погрозила невесть кому сжатым в рукавичке кулаком.
— Таких, как Россия, больше не будет, — сказал Эггерт. — Это крепкий грецкий орех. Все, что будет потом, — кедровые орешки!
Поодаль, на опушке леса, показался пятистенный, обшитый тесом дом. Перед домом — поломанный забор, за домом — хлев, еще дальше — сарай с оторванной дверью.
— При большевиках здесь был склад утиля, а в доме жил директор базы утиля, — сказал Эггерт. — Сюда я поселил русского кулака: он видит, кто из леса идет в город и кто из города идет в лес. Вот и он самый. Алло, Поленофф! Какая жизни?
