Внешность тюрка, ее, оказывается, тоже скрывали. Как и всю науку антропологию.
Меня, например, глубоко поразило, что, обнаружив знаменитого «Золотого человека» в кургане Иссык в Казахстане, внимание обратили на его одежду. А о прекрасно сохранившемся черепе и костях не сказали и слова. Почему? Потому что нашли европеоида, его внешность не вписывалась в теорию «диких кочевников», господствующую в советской науке.
Скрыли, что во лбу «Золотого человека» «горела звезда»: на великолепном головном уборе сиял золотой равносторонний крест, украшенный драгоценными камнями. Тюркский знак веры в Тенгри… И его утаили!
Вспоминаю удивление знакомого из Абакана. Он пристально и долго смотрел мне в лицо, а потом произнес: «Я вас узнал». — «Откуда?» Оказывается, у них в Абакане в музее есть скульптура, выполненная знаменитым антропологом академиком М. М. Герасимовым по черепу из кургана II века. То мой портрет, уверяет знакомый из Абакана. Даже ямочка на подбородке такая же.
Вот вам и антропология! Много ли мы знаем об этой науке? Заговорив о ее выводах, не избежать обвинений в расизме. Почему? Чтобы люди не узнавали друг друга, чтобы не чувствовали в себе кровь предков…
Кипчакское лицо узнаваемо. Помните, об этом же писал и Е. П. Савельев. Даже если одеть человека «в несвойственные ему одежды». Все верно.
Четыре храма было в Беленджере… И я, стоя на фундаменте одного из них, вспомнил легенду, ее знает едва ли не каждый, обратившийся к истории хазар. О том, как каган пригласил иудея, христианина и мусульманина, чтобы те рассказали о своей вере. Кагану якобы понравилась иудейская религия… Красивая сказка и явно придуманная.
Археологами она не подтверждается. Наоборот, отрицается полностью.
В Хазарии, в ее городищах, нет следов ни иудейской, ни мусульманской религии. Ни одного культового предмета из сотен найденных. А остатки храмов убеждают совершенно в другом — в тенгрианстве.
Разговоры о хазарах-иудеях абсолютно беспочвенны.
Храмы в Беленджере были небольшими, в плане сверху напоминали крест. Фундаменты точно ориентированы с запада на восток, я сам проверил… Любопытно, храмы здесь одни из самых древних в России.
Однако кто слышал о них?
«Борьбы за веру» в Хазарии, по-моему, вообще не было. В ней не находили нужду. Были попытки обратить жителей каганата в мусульманство, но поход арабского полководца Мервана в 737 году закончился неудачей. Главную битву он проиграл: поверженные степняки не признали религию врагов. Из гордости. И вскоре разбили их войско. Больше арабы не появлялись. Лишь их купцы и путешественники наведывались сюда, их принимали достойно и с уважением.
Хотя арабские источники и уверяют, что в хазарских городах жили мусульмане, но это не так. Ибн Хаукал, побывав в столице Хазарии, пишет: город «населяли мусульмане и другие, в городе были мечети». Рубрук тоже побывал здесь и тоже написал о мусульманах, которые говорили «по-персидски, хотя и жили очень далеко от Персии». То были не тюрки, а иранцы. Видимо, талыши.
Великую Степь и всю тюркскую культуру отличала веротерпимость. И не надо ее делать ни христианскою, ни мусульманскою, ни иудейскою… Тенгри на всех один. С этой мыслью жили предки. Религия у них не разделяла народы, а объединяла их.
Конечно, вопрос веры для мусульманина — святой вопрос, не подлежащий обсуждению. Но чтобы понять историю своего народа, я провел опыт: в разговоре, как бы между прочим, просил знакомых стариков-кумыков написать имена своих предков. Семь поколений обязан знать правоверный.
Почти у всех до третьего-четвертого поколения шли не мусульманские имена: Акай, Баммат, Асев… То были древние тюркские имена.
Часть II
Борис Борисович Пышкин был лишь на вид мягким, общительным. Густая борода и беловатый овал бровей над прищуренными глазами придавали ему благообразность, былинную основательность, однако когда заговорит, впечатление меняется: глаза выдают. В них вспыхивает дотоле скрываемая настороженность. Недоверие сквозит в каждом слове, в каждом жесте. Рад бы он поменяться, да не может. Воспитан так.
Борис Борисович — старовер. На них в России веками охотились, как на волков. А они скрывались, таили то, что другими поруганным считалось, а для них — святым. И слава Богу, выжили, не отступив от веры. Живут по обычаям предков — «по-старинному». Мы познакомились в Ставрополе, на Союзном Круге казаков, я сразу обратил внимание на этого уральца, восседавшего среди стариков в лихо заломленной папахе.
Обратил внимание на то, что при общей молитве он поднимался вместе со всеми, но стоял, опустив руки, словно по стойке «смирно». Происходящее не касалось его. Потом я спросил об этом, а он с достоинством ответил:
— С чужим крестом не молимся.
— Как с чужим?
— С чужим крестом не молимся, — отрубил казак. И я понял: другие мои вопросы будут лишними. Такой уж он человек, этот Пышкин, в дипломаты явно не годится. Оставалось напроситься в гости, чтобы посмотреть на тот — «свой!» — крест, которому когда-то молились казаки. Словом, я не мог не оказаться в Уральске, у здешних казаков, вернее, «казаченек», как любовно прежде называли их.
— Глянь, казаченька идет, — говорила какая-нибудь молодушка…
С 1591 года знали в России «яицких казаченек», потому что реку Урал называли Яиком. А в 1775 году, «дабы придать забвению» память об их восстании, река по царскому указу получила свое нынешнее имя… И заодно переделали историю казачества, «дабы придать забвению».
Яицкие казаки долго силились себя сохранить. Не случайно их всегда «отличали привязанность к дедовским обычаям и старая вера». По духу твердыми были эти кипчаки.
…Я долго не мог понять, читая их перепутанную «историю», что же подняло казаков с Дона и осадило у Яика? Мол, так, утверждают московские «летописцы», возникло яицкое казачество. Якобы сибирский поход Ермака заставил Русь выставить кордоны на востоке.
Какую-то бессмысленность предлагает эта «новая история».
Почему по Яику встали станицы? Он же русским не был. И Дон тоже не подчинялся тогда московскому князю. А потом, что, на Яике своего населения не было, что ли? Слово это, между прочим, тюркское, старинное, означающее «летние пастбища». Значит, бывали там люди.
Версий о происхождении яицких казаков придумано немало. Как и о всем казачестве. Договорились даже до того, что из новгородских ушкуйников, мол, они. Может быть, и был кто из Новгорода среди них. Но не все же.
Есть одно поверье, я узнал о нем от самих уральцев. Оно запомнилось. Оказывается, прежде на Яике поднимали казаки чарочки за бабушку Гугниху, без нее пир — не пир. А кто она? Татарка, по-русски не знала, прожила сто лет со своим мужем, казаком Василием Гугней. Они первыми пришли с Дона, пустили корни, за что и слава им, и вечная память… Это очень похоже на правду. С них, видимо, и пошли яицкие казаки «под московскую руку»…
Готовился я к поездке основательно.
— Как живете-можете? — приветствовал Бориса Борисовича в его квартире, заваленной книгами, газетами, альбомами и коробками со старинными фотографиями.
— Да живем, пока бабушки молятся, — ответил он. Значит, не рассердился на мой приезд. Но и не обрадовался.
Староверы — замкнутые люди. Не поймешь их. В одной книге я прочел: «Уральцы очень патриархальны, радушны и гостеприимны, но по уходе гостя комната, в которой его принимали, окуривается ладаном, а то и освящается. Для гостя и всякого постороннего — особая посуда, из которой старовер ни в коем случае есть не станет». Так что я был готов к любому приему. И вообще ко всему.
Поговорили недолго, не получался разговор. Борис Борисович мог бы рассказать про старую веру, показать бы кое-что из реликвий, да не решился. Не одолел себя. Чужой я ему. Не сказал даже, как к староверческой церкви пройти.
И ходить бы мне вокруг да около, если бы не добрые люди. Нашел других староверов, моложе, они и помогли. Назначили время во дворе большого дома. Стою, жду. Подходит женщина, строгая, как монахиня, вся в черном, представилась Евдокией, внимательно проверила мои документы, расспросила, почему интересуюсь староверами. Я рассказал.
Она помолчала, а потом неожиданно сказала:
— Пойдемте.
Мы подошли к небольшому одноэтажному домику, мимо которого я проходил раза два или три. Ничем не примечательный. Обнесен глухим забором, окна тоже глухие, за ставнями. Евдокия просунула в щель забора руку, что-то там покрутила — дверь открылась. Из дома вышел молодой бородатый человек, за ним, ковыляя, показалась старушка в больших латаных валенках.
Поздоровались, но не за руку, а кивком. Потом они о чем-то шептались все втроем, не обращая на меня ни малейшего внимания. Я стоял, разглядывая сквозь проем в заборе дворик, старые хозяйственные постройки, починенные на скорую руку, и не мог понять, где я.
