Все в один голос ему ответили: «Много, много, Николай Иванович!»
Я стал просить Ежова не ослаблять аппарат Северо-Кавказского края, указав цифру — сколько чекистов взято за последнее время в другие края и в центральный аппарат НКВД.
«Нужны люди, а у вас их много», — заявил мне на это Ежов. Дейч и Курский поддержали Ежова, сказав, что человек двадцать северокавказцев можно смело выдвинуть на работу начальниками УНКВД или их заместителями» {275}.
Примерно так и получилось. К концу 1937 г. выходцы из северо-кавказского управления оказались во главе 14 краевых, областных и автономно-республиканских управлений и наркоматов внутренних дел Российской Федерации. Три отдела ГУГБ тоже возглавлялись к этому времени северо-кавказцами.
Помимо северо-кавказского управления, важную роль в обновлении руководящего состава играли московское УНКВД, возглавляемое свояком Сталина С. Ф. Реденсом, ленинградское управление, руководимое близким к Ежову Л. М. Заковским, а также возглавлявшееся до апреля 1937 г. Фриновским Главное управление пограничной и внутренней охраны.
Ряд ответственных постов в Главном управлении госбезопасности Ежов доверил своим бывшим соратникам по партийному аппарату, перешедшим вслед за ним на работу в НКВД. Поначалу они использовались на различных вспомогательных участках: Административно-хозяйственном управлении, Секретариате, Отделе кадров, Учетно-регистрационном отделе, но с весны 1937 г. начинается их приобщение и к собственно чекистской работе. В мае М. И. Литвин становится начальником Секретно-политического отдела, в июле И. И. Шапиро и С. Б. Жуковский возглавили, соответственно, Специальный отдел и Отдел оперативной техники. Таким образом, с учетом того, что В. Е. Цесарский продолжал руководить Учетно-регистрационным отделом, под началом партийных сослуживцев Ежова оказались к концу июля 1937 г. четыре из двенадцати отделов Главного управления госбезопасности.
Было бы неправильно, как это иногда делается, рассматривать партийных выдвиженцев Ежова как какую-то особую группу, через которую он проводил свою линию или осуществлял влияние на остальных чекистов. Ежов даже и чисто внешне стремился продемонстрировать, что для него все равны, что он не отдает никакого предпочтения «своим» людям, и в этом стремлении заходил иногда далеко за пределы того, что считается допустимым, с точки зрения служебной этики.
Вспоминает бывший сотрудник НКВД Е. В. Бурынин:
«Однажды я проходил по коридору Ежова… и был очевидцем, когда Ежов, стоя в коридоре, ругал за что-то Шапиро в резкой форме, не обращая внимания на присутствующих лиц»{276}.
А вот свидетельство другого чекиста, Г. Н. Лулова:
«Как-то в кабинете Ежова находились Коган, я — Лулов, Глебов и еще человек пять. Вошел Цесарский, что-то доложил Ежову и сразу же ушел. Как только Цесарский удалился, Ежов ни с того ни с сего стал всячески его поносить, так что у присутствующих создалось впечатление, что Цесарский конченный человек. А между тем Цесарский после этого получил второй орден, был назначен начальником Секретно-политического отдела, потом начальником УНКВД Московской области, избран депутатом Верховного Совета РСФСР»{277}.
Поскольку многие подразделения НКВД оказались, по мнению Сталина и Ежова, засорены врагами народа, пробравшимися туда в период руководства Ягоды, решено было, наряду с чисткой наркомата, обновить его методом вливания свежей крови. Уже в декабре 1936 г. в распоряжение Ежова начинают прибывать первые группы партработников, направленных в НКВД для усиления там «партийного влияния». Новички стажировались в различных отделах ГУГБ, в основном в Контрразведывательном, Секретно-политическом, Особом и Транспортном, после чего становились уже полноправными чекистами. Так поменяли профессию второй секретарь Воронежского горкома партии А. М. Алемасов, секретарь парткома Сталиногорского химического комбината А. Ф. Боечин и многие другие партийные функционеры среднего звена.
17 апреля 1937 года Политбюро приняло решение дополнительно направить на стажировку в НКВД пятьдесят слушателей высшей школы партийных организаторов при ЦК ВКП(б), с тем чтобы после овладения необходимыми знаниями и навыками они были использованы на оперативной работе в системе Главного управления государственной безопасности.
Весь 1937 год ГУГБ и управления госбезопасности на местах пополнялись посланцами партии и комсомола, многие из которых были в дальнейшем назначены на руководящие посты в центральном аппарате и региональных подразделениях НКВД. Например, уже упоминавшиеся А. М. Алемасов и А. Ф. Боечин стали, соответственно, наркомом внутренних дел Татарской АССР (июль 1937 г.) и начальником Управления НКВД по Курской области (ноябрь 1937 г.), а пришедший одновременно с ними руководитель политотдела одного их свеклосовхозов в Куйбышевской области А. Д. Баламутов возглавил в 1938 г. Секретно-шифровальный отдел.
Формирование новой команды продолжалось в течение всего 1937 года, однако уже к концу лета в распоряжении Ежова находился вполне боеспособный коллектив единомышленников, готовых выполнять любые его указания и не брезгующих никакими средствами для достижения поставленной цели.
Глава 22
Огонь по штабам
Дождавшись, когда маховик чистки в НКВД раскрутится на полные обороты, и убедившись, что все проходит без» каких-либо эксцессов, Сталин в конце апреля 1937 г. приступил к укреплению второй главной опоры режима — Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА).
Как отмечалось в предыдущей главе, в 1930–1931 гг. армию уже перетряхивали, изгоняя из нее бывших царских офицеров и генералов, перешедших после революции на сторону большевиков. Несколько тысяч их было тогда арестовано и многие расстреляны по обвинению в принадлежности к «контрреволюционным офицерским организациям».
С середины 1936 г., в связи с проведением процесса «объединенного троцкистско-зиновьевского террористического центра», поиски замаскировавшихся врагов в армейской среде заметно активизировались, но теперь главным объектом преследований стали военнослужащие, примыкавшие в прошлом к тем или иным внутрипартийным оппозиционным группировкам или симпатизировавшие им.
В ходе очередного этапа чистки, начавшегося весной 1937 г., предстояло избавиться и от тех, кто сумел пересидеть предыдущие волны репрессий, и от тех, чье социальное или политическое прошлое ничем запятнано не было, но чья лояльность, тем не менее, вызывала у Сталина определенные сомнения.
Он знал или, по крайней мере, подозревал, что не пользуется авторитетом у многих крупных и не очень крупных военачальников. В еще большей степени это относилось к его старому боевому другу, наркому обороны К. Е. Ворошилову, по отношению к которому сложилась даже вполне оформленная оппозиция во главе с первым заместителем наркома обороны маршалом М. Н. Тухачевским. Ее представители считали Ворошилова человеком недалеким, не способным к восприятию новых идей, тормозящим переход армии на современные рельсы и обрекающим ее на отставание от армий потенциального противника.
Конечно, Ворошилов звезд с неба не хватал, но у него было качество, которое вождь ценил в подчиненных больше всего, — преданность, и это одно перевешивало его вполне очевидные недостатки, о которых Сталину было хорошо известно.
Впрочем, профессиональные способности оппонентов Ворошилова, того же Тухачевского, Сталин, возможно, оценивал не намного выше, и для этого у него имелись определенные основания. Тухачевский, который сам себя считал выдающимся стратегом, в реальной Гражданской войне не всегда проявлял качества, присущие настоящему полководцу. Наиболее известный случай — катастрофа, постигшая возглавляемый им Западный фронт во время войны с Польшей в 1920 г., когда переоценка собственных сил и недооценка противника, пренебрежение данными разведки, недостатки в управлении войсками и т. д. привели к тому, что оторвавшаяся от тылов, ослабленная непрерывными боями группировка советских войск потерпела сокрушительное поражение на подступах к Варшаве.
Некоторый авантюризм, свойственный Тухачевскому в молодости, проявлялся у него и в более поздние годы. В январе 1930 г., будучи командующим войсками Ленинградского военного округа, он подготовил и направил Ворошилову свои соображения по реорганизации вооруженных сил. Красная Армия виделась ему состоящей из 260 стрелковых и кавалерийских дивизий и имеющей на вооружении 50 тысяч танков и 40 тысяч самолетов (для сравнения: в соответствии с утвержденным за полгода до этого пятилетним планом военного строительства к концу 1933 г. предполагалось иметь около 5000 танков и 3500 самолетов).
