Хотя бывшему его протеже и правда именно что повезло с этим обыском… А Кошкин в везение не верил. Обыскивать подобный особняк в три этажа – и за сутки едва управишься. А этот парой часов обошелся? Да такой жирный улов!
– Так уж и повезло? – переспросил он другим тоном, прищурившись. – Вы ведь сразу комнаты Дениса Соболева велели обыскивать? Будто знали, где искать.
Неожиданно, но Воробьев отпираться не стал. Поколебавшись лишь миг, согласился:
– И правда знал. Я от Лезина вчера на Фонтанку вернулся, сидел у себя, да надумал почту разобрать. Я обычно этого не люблю делать… да много скопилось. Письму уже пять дней было.
– Какому письму? – напрягся Кошкин.
Воробьев молча поискал в папке с бумагами и подал распечатанный почтовый конверт. Получателям значился как раз Воробьев, а вот обратного адреса не имелось.
– Кто принес?
– Не могу знать, – пожал плечами Воробьев. – Было среди прочей корреспонденции из университета. Вы записку прочтите.
Лист в конверте – дешевая писчая бумага – был грубо свернут пополам. Почерк – мелкий, нервный, изломанный, с кляксами и описками. Похожий на мужской. А в тексте черным по белому, что, мол, убийца Аллы Соболевой – пасынок ее, Денис. В больших подробностях рассказано, где найти украденные ценности на даче в Терийоках, где Соболев прячет дневники, а где орудие убийства.
Вместо подписи значилось лишь: «Случайный свидѣтель».
– Про шубу не написано, шубу я сам сыскал, – добавил Воробьев, видя, что Кошкин прочел. – А все остальное – ровно там и было. И добро украденное притоплено прямо возле берега, даже водолаза звать не пришлось.
– Когда получаешь анонимку, Воробьев, первый вопрос должен быть, кто ее написал и зачем… – пробормотал Кошкин, осматривая лист со всех сторон. Новая улика так изумила его, что даже ярость притупилась. – Доносчику – первый кнут! Помните? Трость, дневники – все это могли запросто подбросить Соболеву. И отчего сразу за мной не послали, как прочли письмо?!
– Знал, что вы так и скажете – подбросили. Оттого и не послал.
Воробьев выше вскинул подбородок и продолжал упрямо, как баран, стоять на том, будто прав.
– И чего вы добились, Воробьев? Вы действовали через мою голову. Вы не имели полномочий проводить этот обыск. Результаты его не значат ровным счетом ничего!
– Будут значить, если вы подпишите соответствующие бумаги, Степан Егорыч, и возьмете проведение обыска на себя! Записку написал кто-то из слуг, случайный свидетель. Бог знает, из каких соображений написал – это можно и после выяснить! Да и кому бы понадобилось подбрасывать Соболеву такие улики?!
– Тому, кто его ненавидит так же, как вы, – жестоко отозвался Кошкин. – Или тому, кто рассчитывает жениться на его сестре, которая, вероятно, станет владелицей немалого состояния, после ареста Соболева.
Это был удар под дых – Воробьев даже отшатнулся. Нервно поправил очки. Пробормотал рассеянно, совершенно уязвленный:
– У меня нет причин ненавидеть Соболева… но он мерзавец, который дурно обращается что с сестрой, что с братом. И все из-за денег! Оттого я и допускаю, что он мог избавиться от мачехи. Да, было завещание в его пользу – но ведь Алла Соболева могла в любой момент переписать то завещание! А что до Александры Васильевны… право я никогда не думал, что у нее есть шансы стать владелицей состояния. Однако, если так случится, я буду бесконечно рад за нее. И, разумеется, откажусь от своих притязаний. После вашего упрека – так точно.
– И этим сделаете ей огромное одолжение! – столь же зло припечатал Кошкин. Ярость все еще клокотала в нем, а потому он сказал в порыве и то, о чем давно уже думал: – видеть вас в своем кабинете я больше не желаю. Благодаря же сегодняшней вашей выходке – извольте, но я стану хлопотать о вашем увольнении!
Ждал этого Воробьев или нет, но весть принял стойко. Коротко кивнул и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.
* * *
Кошкин же чувствовал себя прескверно. Не из-за Воробьева: такому, как он и впрямь в полиции не место. С голоду не умрет, вернется к своим склянкам в университете, да и забудет все, как страшный сон! Но вот брать ли на себя ответственность за обыск в доме Соболева – Кошкин не знал. Чувствовал, что делать этого нельзя. Ведь именно того аноним и добивался! Он и записку эту треклятую отправил Воробьеву – знал, подлец, кто тотчас подорвется исполнять. Нет, это был не кто-то из домашних слуг, и не случайный свидетель. Свидетель написал бы Кошкину – не Воробьеву.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
С другой стороны, не согласиться с Воробьевым в том, что Денис Соболев – мерзавец, каких поискать, Кошкин тоже не мог. И мачеху свою он отправил бы на тот свет недрогнувшей рукой, если бы это ему понадобилось. А ну как и впрямь были причины бояться, что та перепишет завещание? В таком случае – если Соболев и впрямь убийца, причем убийца осторожный, убедившийся, что замел следы – аноним с этой запиской и аккуратно разложенными в нужных местах уликами, сделал им доброе одолжение.
Ведь иначе, как и Лезин, Соболев бы просто ушел от наказания.
А потому Кошкин не представлял, что ему делать с обыском… Пойти на поводу у анонима или нет?
Дабы избежать объяснений с его собственным начальством, Кошкин даже не поехал более на Фонтанку. Отложил на день. И отправился домой, хотя еще и полудня не было.
Думал порадовать Светлану предложением прогуляться вместе, но… обойдя комнату за комнатой обнаружил, что ее нет. Комнаты были пустыми и как будто потускневшими. Не было Светланиных пальто и зонтика в передней, а горничная, потупив взгляд, бормотала, что госпожа ушли, ничего не сказав.
Мгновения, пока Кошкин мчался в спальную, а потом в гардеробную – чтобы увидеть, на месте ли ее платья – показались ему вечностью.
Платья были на месте. И чемодан стоял пустой. Даже любимые Светланины духи как обычно занимали место у зеркала. Значит, вернется…
А Кошкин выругал себя громко и не постеснявшись горничной. Неужто ему так и паниковать, как юнцу, да бросаться пересчитывать платья, каждый раз, как ей вздумается выйти без спросу? Кончится это когда-нибудь?!
* * *
Уже темнело, когда у самой парадной остановился экипаж. Не извозчик. Графский выезд, запряженный двумя гнедыми. Не дожидаясь помощи, Светлана сама отворила дверцу и скоро, придерживая на бегу шляпку, помчалась к их лестнице.
Щелкнул замок в передней, что-то взволнованно защебетала горничная, встречая хозяйку. Кошкин тяжелым взглядом из окна проводил экипаж и теперь отчитывал секунды, дожидаясь, когда горничная уйдет.
Час и впрямь был поздний: столь поздно и сам он со службы не всякий раз возвращался. А потому унизительных сцен ревности едва ли удастся избежать…
Однако сказать ничего Кошкин просто не успел. Когда вышел навстречу – наткнулся на бледное лицо Светланы с горящими, словно в лихорадке, щеками и такими же глазами. Нервными, расширенными, будто искрящимися.
– Володя стрелялся! – ее голос сорвался на крик, и, сама испугавшись, она зажала себе рот подрагивающими пальцами.
Кошкин обомлел. Тяжелый груз, что давил на его плечи почти что год, вот-вот должен был спасть. Стрелялся. Право, это лучшее, что мог бы сделать Раскатов для своей жены. Но о такой удаче – что соперник на это решится – Кошкин прежде и думать боялся.
Он и теперь, не спеша перевести дыхание, прежде уточнил:
– Мертв?
Светлана мотнула головой – отрицательно.
– Рука дрогнула. Щеку прострелил.
– Да что ж ты будешь делать! Твой муж даже застрелиться по-человечески не может! – бросил Кошкин в сердцах.
– Не говори так, пожалуйста…
Светлана заплакала, без сил оседая в кресло, и Кошкин действительно почувствовал себя скверно. Не стоило этого говорить вслух. Не стоило об этом даже думать. Он что же… жалеет, что Раскатов выжил? Смерти ему хочет? А, может, еще черт дернет самому поехать к Раскатову да помочь на тот свет отправиться?!
Есть ли дно, у этой бездны, в которую он падает?..
– Господи Боже… я ведь и правда предпочел бы, чтоб твой муж был мертв. – В ужасе прошептал Кошкин. Отступил от Светланы, сжал руками собственную голову. – Да во что же я превращаюсь? Я ведь и рассуждаю теперь, как Образцов. И убийцу на свободе готов оставить, лишь бы была возможность заставить его помочь с твоим разводом…
