— Но ты не знала меня в возрасте Гордаса. А ведь я был похож на него, мейла. Но, возможно, что с годами вернусь обратно в то блаженное состояние неведения и единства с миром. И смогу вспомнить старые песни и сказки. Ради тебя…
— А что будет с ним?
— Он отправится своим путем. Взрослому мужчине уже не нужна мия. Тебе следует быть к этому готовой. Я честен с тобой, Соня.
Я хотела что-то возразить, но слова путались на языке, да и к чему спорить. Лоут прав, зачем загадывать на будущее. Муж откинул разделяющее нас одеяло и принялся снова целовать мою грудь, коленом разводя в стороны мои бедра.
— Чего желает моя царица…
Я запустила пальцы в его слегка отросшие волосы и неловко пробовала смеяться.
— Ах, нет, я всего лишь бедная девушка из виноградника, опаленная солнцем другой планеты. «Положи меня как печать на сердце твоем, как перстень на руке твоей, потому что крепка как смерть любовь и жестока, как ад ревность: стрелы ее — стрелы огненные».
— Все истинно так, моя сладчайшая Возлюбленная!
Он никогда прежде не произносил подобных слов, даже любимой меня не называл, только мейла и дорогая Соня. Вот уж и впрямь, чудеса…
Опьяненные таинством соединения, мы едва различили негромкий стук в дверь, после чего она отворилась и монотонный голос доктора Рика провозгласил, что нам следует спуститься в столовую для "вкушения ужина".
Не размыкая объятий, мы посмотрели в сторону бесцеремонного гостя, осмелившегося тревожить хозяев в столь интимный момент. А через несколько секунд я уже хохотала во весь голос. Рик стоял у порога с невозмутимым видом, сжимая в руке ту самую толстенную розоватую свечу — она была зажжена, распространяя кругом тонкий яблочный запах.
Ну, уж теперь-то бесстыжему роботу не придется жаловаться на нас в местный «комитет неудовлетворенных женщин». Акт супружеского соития, что называется, на лицо. И какие еще нужны свидетельства, если Рик сам держал свечку при столь важном оздоровительном мероприятии.
Через полчаса, приняв душ и одевшись, мы все же вышли к столу и воздали должное кулинарным талантам нашего второго, более покладистого механического помощника. Запеченное большими кусками в специях наподобие буженины, а после порезанное тонкими ломтями, мясо кабана оказалось на удивление сочным — таяло на языке, заставляя тянуться за новой порцией.
Еще мы пили вино из высоких, узкогорлых бутылей, кормили друг друга спаржей и острой овощной приправой, а завершили пиршество отварными моллюсками и рыбой на пару. Я даже не стала пробовать десерт, пусть Рин спрячет ореховое мороженое подальше и напомнит о нем завтра.
Уснули мы прямо в гостиной на широком разобранном диване прямо в одежде. Нас усыпил равномерный шум дождя за окнами и спокойная чувственная мелодия, растекающаяся по дому, в котором всю ночь будет стоять аромат яблок.
Глава 40. Гнев и милость богини
Маракх
Первые дни было мучительно трудно привыкать к мысли, что он остался один. Сначала Гордас искал Харди, иногда звал его во весь голос, уже слабо надеясь на встречу. Но привлекать к себе внимания не хотелось. Порой возникало жуткое ощущение, что лес враждебен и те образы, что сводили с ума напарника, теперь готовы взяться и за него самого. Спасение Гордас видел в одном — отключить эмоции и существовать наподобие дикого зверя: добывать еду, следить за костром, хорошенько заметать следы на ночь.
По мнению Шалока, ошибка Харди заключалась в том, что он сравнивал жизнь до Маракха с унылым лесным обитанием, признавая полную нелепость подобных проверок. Неверный подход! Надо забыть о прежних развлечениях и удобствах, как будто это был лишь красивый сон, и теперь настало время пробуждения.
Настоящая жизнь началась только сейчас, и в ней хватало своих сюрпризов и удивительных находок. Гордас сам поражался, насколько он стал внимательней и собранней. Мог в течение часа наблюдать за букашкой, ползущей по сосновой коре, долгое время бездумно вглядываться в речные струи.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Это получалось настолько естественно и легко, будто все прежнее существование в особняке или тренировочном лагере служило лишь прелюдией к нынешней однообразной «животной» жизни. Даже образ любимой женщины как-то померк на фоне розовеющего восхода Антарес.
Соня казалось далекой и отчужденной, уже не приходила во снах, не терзала воображение. Дни и ночи, тайком проведенные вместе с мией, вспоминались теперь через пелену холодного утреннего тумана. Может, ничего и не было? А если и было, то разве могло длиться вечно, когда здесь ожидал этот древний противник, ощетинившийся всеми сосновыми иглами Маракх.
Однажды, изучая лес, Гордас наткнулся на два скелета крупных самцов оленей. Уже выбеленные дождями, обглоданные мелким зверьем, остовы были намертво сцеплены межу собой ветвистыми рогами. Не трудно догадаться о причине смерти благородных животных. Сражаясь за самку в период весеннего гона, олени крепко соединились костяными отростками и после не смогли разомкнуть эту связь. Оба зверя были сильны и смелы, никто не хотел сдаваться и позорно прятаться в чаще, а все решила досадная случайность.
Соперникам пришлось долгое время держаться вместе, насколько это было возможно, и умерли они от нападения хищников или от голода. А самка досталась более удачливому и, возможно, более осторожному конкуренту. Присев на корточки возле еще целых широколобых черепов, Гордас впервые задумался об отце, как о возможном препятствии на пути к Соне.
А имеет ли он, Гордас, право на эту женщину? Она принадлежит отцу. Лоут милостиво разрешил сыну насладиться ее обществом, но после возвращения с Маракха захлопнет дверь перед его носом. Еще одна из традиций Марионы. Взрослые сыновья солдат почти не общаются с отцами и живут каждый своим домом.
Будучи еще мальчиком Гордас пытался расспрашивать Лоута о его родителях, но получал короткие четкие ответы. Старшее поколение Шалок обустроилось на благоуханном острове к западу от города на побережье и не нуждается в обществе родни. По мнению отца, таких объяснений должно было хватить, но Гордас однажды захотел убежать из дому, чтобы повидать деда.
И сейчас в лесу на Маракхе, спустя много лет, Гордас заново переживал то чувство беспомощности и одиночества, охватившее его на пустом берегу. У мальчика не было лодки, а управлять летмобилем он пока не умел. Ну, так потом, когда в руках прибавилось силы, а ум постиг все тонкости пилотирования… почему же Гордас не вспомнил о своей мечте встретиться с близкими людьми. Почему оставил надежду разыскать отца своего отца, взять его за руку и о чем-то расспросить?
И неужели Гордас должен отказаться от Сони только потому, что она является женой Лоута? Нет! Уж если она хочет жить с ним и расстаться с Шалоком старшим, если таково будет ее желание, то Гордас сделает все, чтобы забрать любимую себе. Только себе. И уже ни с кем ее не делить! А отцу придется смириться и уступить. Гордас вернется с Маракха уже не тем мальчишкой, который, молча, благоговеет перед непререкаемым авторитетом старшего в семье, а вполне самодостаточным мужчиной.
На Маракхе все почему-то видится иначе… Отчего именно сейчас так тяготят воспоминания… Будто только и ждали момента, чтобы напасть толпой смутных образов… Тот вечер, когда отец заставил Соню принадлежать ему, насильно уложил ее в постель у него на глазах, и Гордас просто ушел… ушел… как он мог уйти тогда?! Она же не хотела быть с ним, отец это видел и продолжал настаивать назло ему, а вдруг сейчас, там, дома он снова заставляет ее… А Гордас так далеко и ничего не может исправить… О, нет! Как это больно!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
В ярости мужчина раскидал ногами оленьи кости перед собой, а потом, хрустя шейными позвонками под тяжелой подошвой ботинок, принялся растаскивать в сторону и сами грузные черепа. Несколько сильных ударов и пара отростков на рогах обломились, наконец, освободив своих безмолвных хозяев из общего плена.
«Только так, через боль, через ненависть и борьбу можно получить свое — то, к чему рвется сердце, к чему тянется душа. Я буду сражаться честно, отец, но я уже не уступлю тебе ни в чем. Если она выберет меня… Моя мия, моя мейла, моя любимая женщина… Но сначала я должен доказать, что достоин ее, сначала я должен выжить и вернуться домой. Вернее, мне придется построить свой дом, потому что в прежнем мне уже не будет места».
