На помост неспешно, словно давая всем время успокоиться, взошел торговый муж Вершко, голову обнажил и степенным поклоном приветствовал белгородцев. Торг приготовился слушать.
— Зрим мы крайний час свой, люди белгородские и вы, ратаи, и иные со степи. Вот и смерть заглянула на иные подворья, выбирая пока самых слабых… Стало быть, пришло время всеобщего дележа кормом. — Вершко степенно повернулся к воеводе Радку. — Пришли дружинников ко мне. Пусть возьмут все, что есть из брашны, и снесут на княжье подворье. Кому нужнее, тому и подели, воевода. — И вновь к изумленному вече повернулся: — А кто купу у меня брал в эти тяжкие дни печенежского стояния, тому ту купу я отпускаю безвозвратно. — Снова поклонился и под одобрительные выкрики благодарных людей сошел с помоста степенно и бережно, пропал в толпе.
— Растворяй и ты свои клети, посадник Самсон! — прокричал кто-то из ратаев. — Пришел и твой час делиться кормом! О детях наших подумай. Или ты извергом русичам стал?
Посадник Самсон побледнел, сунулся от отчаявшихся людей и руку к мечу протянул, чтобы устрашить неистовых, но воевода не дал ему меча вынуть, сам заговорил, обратясь к Ярому:
— Бери воев и иди по Белгороду. Где что из корма сыщется, взять тот корм и снести на княжий двор. А начнешь с моего же двора. Никого не обходить стороной. Возьми все в клетях и у волостелина Сигурда! Верно говорил Лука, по-христиански поступил и Вершко: пришел тот час, когда все должно служить не кому-то, но Руси единой. Из того, что сыщется — накормить всех в ночь! И так поступать, на сколько дней хватит собранного.
— Славно молвил, воевода Радко! — прокричал кузнец Михайло. Его шумно поддержали ратаи и белгородцы. Но не всем такое решение воеводы пришлось по сердцу.
— Это татьба, воевода Радко! — вспыхнул от гнева посадник Самсон. — Новый закон не велит входить в чужую клеть!
— Стыдись молвить такое, посадник Самсон, — негромко, с укоризной сказал воевода, и лицо его покрылось румянцем не остывшего еще гнева. — Бог неба велит помогать ближнему, а не о корысти думать. А теперь нам самые близкие они все, — и воевода Радко широкой ладонью сделал круг, словно охватывая все вече. — Если же князь Владимир решит, что я — тать, пусть сам и судит меня за это. И двор мой тогда будет тебе за убыток. Мне теперь важно Белгород сохранить и печенегов удержать перед собой, не пустить к другим городам. Не о себе, как видишь, радею — о людях!
— Знать, справим сегодня сытую тризну по себе же! — выкрикнул чей-то недовольный голос за спиной воеводы.
— Тризну надо готовить ворогу, а не о своей смерти помышлять! — снова озлясь, не обернувшись даже, ответил воевода Радко. — Если сил нет больше с мечом выйти в поле — знать, нужна хитрость! Об этом думать надо, а не умирать раньше своего часа! — вновь повторил Радко.
Белгородцы заговорили, расходясь с веча, но теперь уже спокойно и рассудительно, без криков и кулаков над головами. Недовольный посадник смирился — за воеводой была сила — и пошел вместе с Ярым открывать клети.
После веча воевода Радко пришел навестить Янка, а заодно со старейшиной Воиком поделиться тревогой. Старейшина сидел на колоде во дворе, грелся на солнце, закрыв веками воспаленные от постоянной пыли глаза — какое еще дело могло быть в такие годы? Закряхтел было, поднимаясь, но воевода положил на плечо ему тяжелую ладонь, сказал негромко:
— Сиди, старейшина Воик, не утруждай себя лишний раз, — и сам присел рядом на теплую колоду, вытянув ноги по высох шей траве, рассказал, что и как было на торге.
— Что же ты хотел, воевода? — ответил старейшина. — Сыздавна ведется так: муж, видя смерть рядом, прежде всего о детях думает, о продолжении своего рода… Выходит, что пришел крайний день, коли заговорили люди о том, чтоб своею гибелью детей спасти. Только главное забыли в печали — эти дети уже не продлят рода свободных русичей, но станут рабами в чужих краях.
Старейшина умолк, опустил глаза под ноги, потом внимательно посмотрел на Вольгу, будто тот мог что-то подсказать в такую минуту. «Должно, страшится старейшина, чтобы и мы с Вавилой не попали в печенежский полон», — догадался Вольга. Он сидел рядом с Васильком на пустой телеге, не спуская глаз со старейшины и воеводы. Сидели и слушали, как же порешат быть дальше главные мужи Белгорода?
— Что же нам делать? Ты старший среди нас, присоветуй! — воевода склонился вперед, заглянул старейшине Воику в лицо.
— Что я могу присоветовать сразу? Ты ступай, а я похожу по городу, подумаю — может, что-нито да высветится в старой голове, людям пригодное.
Воевода Радко, с сомнением покачав головой, ушел в избу с Янком повидаться, а старейшина подозвал к себе Вольгу.
— Подойди ко мне, внуче. Дай опереться о плечо твое. Ноги ослабли, не держат, ох-ох… Помнишь, по весне у восточной стены колодец начали рыть, а воду так и не нашли?
— Помню, дедушка Воик, — ответил Вольга, удивленно глядя на старейшину: зачем тот о пустом колодце теперь вспо мнил? — В том колодце теперь мусор да темень страшная.
— Веди меня к тому колодцу. Самому не дойти.
Они неспешно ступали по высохшей и выбитой конскими копытами травной ветоши. Старейшина покряхтывал, а Вольга жалостливым голосом спрашивал:
— Тяжко тебе, дедко Воик? Страшно тебе, да?
— Мне, внуче, страшиться уже нечего по древности лет моих… Тяжко дереву умирать, когда еще при жизни у него корни пропали. Тогда другое дерево на его месте не взойдет к небесам. У меня же длинные корни остаются на земле, крепкие.
— О чем ты, старейшина? — Вольга не понял стариковских слов.
— О людях, Вольга. Люди на земле как деревья в лесу. Тысячи их, и каждому падать придется. Но мудрость жизни в том, что каждому дереву — свой час и свой порыв ветра… Мой час близок, тебе же еще расти да мужать. Вот этому я радуюсь и грущу в один час сразу.
Говоря так, они вышли к восточной стене и остановились у недорытого колодца, прикрытого жердями, чтобы не попадала туда несмышленая детвора и скотина. Старейшина постучал посохом по комьям белесой глины, подтолкнул Вольгу к краю ямы.
— Посмотри, внуче, глубоко ли?
Вольга растащил сухостой в стороны, заглянул.
— Глубоко, старейшина. Дна не видно от тьмы в земле.
Старейшина и сам опустился на колени, заглянул в темную глубь колодца.
— Пожалуй, впору будет нам, — проговорил он, вставая и отряхиваясь. Но зачем он понадобился, безводный колодец, Вольга так и не узнал: на все его расспросы старейшина отмалчивался.
— Проводи меня в избу, Вольга. Прилягу. Уходился за день, и в голове будто кузнечики степные в знойный полдень стрекочут.
