"Кольцо, - сказала она. - Ты его принес?"
"Да". - Я еще раз вытер его о галстук и надел на нужный палец. Вдруг, помимо воли, у меня вырвалось: "Жюстин, что с нами будет?"
Она бросила на меня диковатый взгляд исподлобья, как бедуинка, а потом улыбнулась ласково: "О чем ты?"
"Ты что, не понимаешь? Нам придется все это немедленно прекратить. Я с ума схожу от мысли, что тебе может угрожать опасность... Или я просто-напросто пойду прямиком к Нессиму и скажу ему..." Что я ему скажу? Этого я не знал.
"Нет, - сказала она мягко, - нет, конечно, ты этого не сделаешь. Ты ведь англосакс... ты не сможешь поставить себя вне закона, разве не так? Ты не из здешней глины слеплен. И кроме того, что такого ты бы мог сказать Нессиму, о чем он не догадывается, а то и не знает наверняка?.. Дорогой мой, - она положила теплую ладонь мне на запястье, - ты просто жди, люби меня, и все... потом посмотрим".
Как странно сознавать теперь, вспоминая и перенося на бумагу эту сцену, что она уже носила в себе (невидимкою, как зачатый и пустившийся в рост зародыш ребенка) смерть Персуордена: и губы Жюстин, насколько я понимаю, касались не моего лица, но лица, фотографии, гравюры - образа моего друга, посмертной маски писателя, который даже и не любил ее и смеялся над ней. Но демон любви - странный демон, и я не удивлюсь, если окажется, что эта смерть в каком-то смысле даже обогатила нас обоих, наши чувства, прибавив, как соли, тех маленьких лживых хитростей, коими женщины живут, - компост тайных радостей, тайных измен, что составляет неотъемлемую часть любой любви.
Да и было ли мне о чем сожалеть? Даже эта несчастная полулюбовь переполняла мое сердце - через край. Если кто и остался обижен, то она, не я. Как трудно понять подобные вещи. Собиралась ли она уже тогда уехать из Александрии? "Велика власть женщины, - пишет Персуорден, - если один-единственный поцелуй способен парафразировать правду жизни твоей и превратить ее..." - но имеет ли смысл продолжать? Я был счастлив, сидя с ней рядом, чувствуя тепло ее руки тыльной стороной ладони.
Темно-синюю ночь побила проседь звезд, и тихая, как дремлющий пес, пустыня разбежалась в обе стороны гротескными амфитеатрами - словно пустые залы в гигантском облачном замке. Луна в ту ночь вышла поздно и светила как-то тускло, воздух был недвижен - и острые края барханов. "О чем ты думаешь?" - спросила Жюстин.
О чем я думал? О фрагменте из Прокла: Орфей правил серебряной расой, то есть теми, кто жил "серебряной" жизнью; о стоящих на Бальтазаровой каминной полке меж щеточек для прочистки курительных трубок трех индийских резных, деревянных обезьянках, которые не видели зла, не говорили и не слышали - под магическим пентаклем Пифагора. О чем еще? О зародыше в его вощеной оболочке, о раскорячившейся на пшеничном колосе саранче, об арабской пословице, которая уже примерно с час крутилась у меня в голове, как в молитвенном барабане: "Память человека - ровесница его несчастий". Сонные перепелки разбредаются - опрокинулась клетка, - словно растекается по столешнице пролитый мед, даже и не пытаясь спастись. На Базаре Благовоний - запах персидской сирени.
"Четырнадцать тысяч лет назад, - сказал я вслух, - Вега в созвездии Лиры была Полярной Звездой. Посмотри, где она горит сейчас".
Она повернула голову - быстрый взгляд глубоко посаженных глаз из-под нахмуренных бровей, и снова я воочию увидел длинные лодки, плывущие мимо Фароса, ленивую волну прилива, минареты в жемчужной кольчуге утренней росы; слепой ходжа кричит пронзительно, как крот на полуденном солнце; ленивая вереница верблюдов идет, тяжело ступая по пыльной дороге, на праздник, висят у вьюков погасшие фонарики. Арабка стелет мне постель и взбивает подушки до состояния невесомой белой пены, как белок яйца венчиком; фраза из книжки Персуордена: "Они глядели друг на друга, уверенные, что нет у них в запасе ни молодости, ни сил, чтоб удержать друг друга". Когда Мелисса была беременна от Нессима, Амариль отказался делать ей аборт, хотя Нессим настаивал: она больна, и у нее слабое сердце. "Она и без того может умереть", - сказал он. Нессим отрывисто кивнул и снял с вешалки пальто. Но она тогда не умерла, она родила ребенка...
Жюстин читает что-то по-гречески, я этих стихов не помню:
Песок, шиповник, белый камень
Александрии, маяки
И дюн текучие холмы, что претворяют
Песок в соленую морскую влагу и обратно,
И никогда - в вино, вино изгнанья,
Которое пятнает даже воздух вокруг себя,
Ни в голос, что тебе пятнает душу,
Поющий по-арабски: "Судно, мол, без паруса
Что женщина безгрудая". И больше ничего.
И больше ничего.
Рука об руку мы брели через песчаные дюны, упорно, как насекомые, покуда не дошли до Тапосириса, где, как кости, белели в песке разбитые колонны и капители среди изъеденных за многие века соленым ветром древних навигационных знаков. ("Увядшие чувства, - написал когда-то Кольридж, могут дремать тайком бесконечно долго, сохраняя прежний строй, прежние связи".) Да, но воображение живет по законам иным, нежели память. Легкий ветер гнал море нам навстречу от самых островов Эллады. Море было гладким, как щека ребенка. И только у самой кромки - морщины, вздохи. Теплые губы Жюстин, поцелуи: они останутся здесь, отрезанные напрочь от потом и прежде, станут жить своей особой жизнью, как хрупкие сухие папоротники, розы под обложками старинных книг - неповторимые, неувядаемые, как память о Городе, коего они суть полномочные послы и представители: пушинка гитарного перезвона в темном воздухе полночных улиц, отзвук забытого карнавала длится столько, сколько длится тишина...
Не мужчины являются мне и не женщины, не люди с котомками забытых ныне дурачеств и хитростей, забытых грехов за плечами - но странные создания, помимо собственной воли ставшие частью пейзажа, по пояс вкопанные среди руин одного на всех Города, по горло и выше, - в запахах его, словах и мыслях; о подобных созданиях писал Эмпедокл: "И разрозненные члены скитались в поисках друг друга". Или в другом месте: "Итак, сладкое держится сладкого, горькое поспешает к горькому, кислота льнет к кислоте, теплое соединяется с теплым". Разрозненные члены Города, чьи дела и судьбы вершатся за пределами той вселенной, где правит дух интриги, дух попустительства: александрийцы.
Жюстин лежит, прислонившись купавшей колонне, на фоне черной, вздыхающей тихо воды, бриз перебирает локоны, поднимает один - Жюстин говорит: "Из всего английского одна-единственная фраза значит для меня хоть что-то: "Незапамятные времена"".
Сквозь искажающие линзы памяти каким далеким видится тот забытый вечер. Столько еще нам всем оставалось прожить до большой утиной охоты, которая так неожиданно, так резко ускорила финал и отъезд Жюстин. Но все это случилось в другой совсем Александрии - в той, которую создал я сам и которую Бальтазаров Комментарий если и не разрушил, то изменил до полной неузнаваемости.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
