жильё выдержало нападение баклана!
Ваня Доронин первым пострадал от крылатых гадов, ещё только шли из части в гостиницу. Перед входом в подъезд обнажил голову и потёр рукой голову, жалуясь на жжение. Оказывается, ему на фуражку шлёпнулся птичий помёт, снайперски – мимо ромбика искусственной кожи, пришитого с внутренней стороны, он прожёг ткань насквозь, будто состоял из чистой концентрированной кислоты или щёлочи. Иван брезгливо почистил фуражку и волосы снегом. Через дырку неровной формы просвечивал уличный фонарь.
- Не расстраивайся, - утешил Дергунов. – Получим лётные шлемофоны, будем в них ходить. Они тёплые и кожаные, главное, их так быстро бакланье дерьмо не разъест.
Забегая вперёд, скажу: не разъедало насквозь, только оставляло на коже неопрятный след как ожог, ровно так же на лётных куртках и морском обмундировании.
Через тернии к звёздам – путь в космос Юрия Гагарина? Нет, через холодрыгу, одна лежанка из двух кроватей на троих мужиков, птичьи какашки, ссыпающиеся на голову, и наглых стройбатовцев. Жизнь, как обычно, оказалась куда прозаичнее, чем возвышенные жизнеописания биографии героя.
Ожидания оправдались на сто процентов только в одном: летать много и летать тяжело.
Аэродром, построенный финнами, находился в окружении сопок, до полукилометра в высоту. Поставить красные фонари на верхушках нельзя – их увидят с самолётов НАТО. В беспросветную ночь сопки сливались с общей чернотой. Фары выхватывали что-то видимое, только когда МиГ уже приближался к полосе. Любая навигационная ошибка на посадке, если не попасть в створ полосы, неизбежно влекла катастрофу.
Что бы ни происходило, для приземления нужен визуальный контакт с полосой. При нормальной погоде посадочные огни видны хорошо, но никакой синоптик на севере не мог предсказать внезапного появления снежных зарядов, то есть очень интенсивных снегопадов, снижающих видимость до нуля, и это не фигура речи. В городке мы держались за руки, чтоб не потерять друг друга из виду, это когда крались пешком, а что говорить о самолёте, несущемся со скоростью более двухсот километров в час?
Баренцево море находится на северо-востоке, вдавшаяся глубоко в сушу Печенгская губа – километрах в тридцати, оттуда прилетают циклоны, приносившие бешеное количество снега. Когда заметало и Луостари, и все соседние аэродромы, самым важным в кабине МиГа становился указатель топлива, он находится в центре приборной панели, немного ниже прицела.
- Давай самый экономичный режим! – командовал с заднего сиденья лётчик-инструктор.
Я сбрасывал обороты на минимум. Так мы кружили над Луостари на высоте около километра в надежде разглядеть хоть что-то внизу.
Может ли чистый снег быть чёрным? Ещё как, если на него не падает ни единого кванта света. Самолёт парил в белоснежных облаках, за остеклением кабины по-прежнему стояла темень, если не считать белого мельтешения у самого стекла от освещения приборов кабины да отблесков аэронавигационных огней на законцовках крыла.
В такие моменты, особенно когда молчит и радио, и внутреннее переговорное устройство, накатывает иррациональное чувство, очень похожее на испытанное под Оренбургом, что ты – один в этом мире, за бортом нет ничего, одна иллюзия, ложная память, транслирующая фантомные воспоминания о тепле, уюте, нежных женских руках… Связь с реальностью поддерживает только светящийся циферблат резерва топлива, чья стрелка неумолимо кренится к нулю. Когда двигатель умолкнет, навалится зловещая тишина, только шум ветра, самолёт устремится вниз, на том закончится всякая жизнь.
Конечно, остаётся вариант покинуть машину. Но вероятность, что найдём дорогу на базу или нас отыщут, статистически ничтожна. Циклон со снегом – это ещё и очень сильный ветер, он утащит парашюты на многие километры вглубь полуострова. Только весной, когда снег сойдёт, обнаружатся тела лётчиков, немного погрызенные или расклеванные местной фауной.
Перспектива… так себе. Без оптимизма.
Порой, когда обессиленные от нервного ожидания разрешения на посадку мы с Леонидом Васильевым, моим первым командиром звена и инструктором на вывозных полётах, выбирались, наконец, из кабины, утопая в снегу по колено около стоянки, нас догонял доклад: в фюзеляжном баке запас керосина всего на семь-восемь минут работы двигателя!
Привозить домой значительный резерв топлива не имели права, мы – морская авиация, вылеты осуществлялись на максимальное удаление в море, со сбросом подвесных баков, потому что прикрывали с воздуха советские корабли в арктических водах, чтоб на них не набросились зловредные НАТОвские ястребы. В случае войны, естественно.
После таких вылетов чувствовал себя опустошённым в ноль, но чудо – достаточно выспаться, и условным тёмным утром просыпаешься бодрый-свежий, вот что такое молодость, готов бежать на склад и принимать участие в его трансформации в отапливаемый спортзал, посещать дорогой сердцу университет марксизма-ленинизма, решать ещё какие-то вопросы в незанятый полётами очередной чёрный день…
- Может, собаку завести? – предложил Дергунов. – В свободное время будем гулять по очереди.
Я не поддержал.
- Как будто свободного времени много. Особенно когда приедут жёны и придумают массу новых занятий.
Собак, к слову, здесь держали в большом количестве и только крупных, не меньше немецкой овчарки. Если спустить с поводка, животное помельче при порывах ветра свыше тридцати метров в секунду просто унесёт с концами – в тундру или к реке Печенга. А если бы какой-то оригинал притащил сюда нечто вроде чихуахуа, бакланы бы передрались за такую добычу, потом всё равно утащили.
Особо низкие температуры да сильные ветры, а здесь минус двадцать при свирепой влажности куда холоднее сорока в Оренбурге, больше всего любили детишки школьного возраста, как жаловались родители. Каждый ребёнок, проснувшись чёрным утром, первым делом бежал к радиоточке и слушал расклад погоды. Если репродуктор обещал кошмар, детки радовались: в школу не идти.
Вот бы нам так можно было… Сидеть дома в ненастье и не ходить на службу. Только в университет марксизма-ленинизма.
Я умудрился найти и снять комнату в старом офицерском доме, у одной дамы с детишками супруг уехал на переподготовку на Большую землю, можно перекантоваться до заселения в свою постоянную квартиру или комнату. По зрелому размышлению решил не торопить Аллу с приездом. Акклиматизация здесь во время полярной ночи ни разу не в радость, весной или летом несколько легче. А ещё предполагалось, что к апрелю освободится вакансия в медчасти у зенитчиков, жена будет при деле и при муже – на ближайшие два года, пока не начну рваться в Москву.
Жизнь, пусть суровая и опасная, как-то налаживалась. В ней находились свои прелести. По крайней мере, в это хотелось верить.
Глава 8
8
В марте я начал торопить Аллу с переездом. Фельдшер-предшественница, вместе с мужем-зенитчиком ожидавшая перевода в места не
