влюблен в нее. До сих пор помню, как Терренс страдал, когда они едва не расстались. Эта долгая и неприятная история, но она закончилась хорошо, и они спасли свои отношения.
— Мне кажется, ты ошибаешься, приятель. Если бы Терренс не хотел видеть тебя и мечтал выгнать из дома, то Ракель не была бы для него указом. Он бы схватил тебя за шиворот и выставил за дверь. Твой брат не стал бы кого-то слушать, особенно девушку. Будучи в состоянии ярости, он бы просто заткнул ей рот и приказал стоять в сторонке, и она бы ничего не смогла сделать.
— Нет, Крис, все это время он терпел меня только ради своей невесты. Даже мама, которая переживает из-за того, что мы разругались, не смогла бы вразумить его.
— А как вы с братом общались до того, как поссорились?
— Очень хорошо. Мы прекрасно ладили и отлично понимали друг друга. Это человек всегда был для меня лучшим другом, которого я высоко ценю и уважаю за то, кто он есть, и чего ему удалось добиться.
— А как он себя вел после того, как ты сдался и не стал убивать его?
— Удивительно, но слишком хорошо. Он ничуть не обиделся на то, что я чуть не выстрелил в него. Не поверил дяде, когда тот обвинил меня в убийстве Николаса. Терренс даже не позволить мне выстрелить в самого себя, когда дядя предложил мне сделать это, мотивируя это тем, что я не смогу жить спокойно после того, что произошло.
— Ничего себе! — удивляется Кристофер. — И после этого ты продолжаешь утверждать, что твой брат сделал тебе и своей невесте одолжение? Да еще и спас от самоубийства!
— Это был момент отчаяния. Момент, когда мы думали только лишь о том, чтобы выжить. А чтобы выжить, мы все должны были быть вместе. Терренс — не единственный, кто поддался этому чувству. Мы с Наталией и отцом тоже были одержимы им.
— Нет, парень, я так не думаю. Терренс сделал это, потому что ты ему далеко не чужой. Ты — его родной брат, которого он в глубине души искренне любит. Сколько бы вы ни ругались, это чувство не станет слабее. Если вы всегда были привязаны друг к другу, то это привязанность никуда не денется.
— Раньше — любил, а сейчас — уже нет. Я не заслуживаю прощения после всего, что сделал.
— Перестань, приятель. Если бы Терренсу было наплевать на тебя, то он бы не простил тебе того, что ты едва не убил его, и не стал бы спасать от попытки застрелить себя. Даже несмотря на обиду, он помнит, что ты — его младший брат, и по-прежнему беспокоится о тебе.
— Ох, младший, старший — какая разница! — с тихим стоном разбитым голосом отвечает Эдвард. — Терренс с трудом переносил меня, когда нам пришлось объединиться. А сейчас он, наверняка, рад, что избавился от нужды видеть меня.
— И ты хочешь, чтобы все так и осталось? Хочешь, чтобы в итоге твой брат и правда возненавидел тебя за твою трусость?
— Не хочу. Но к сожалению, уже ничего не изменить.
— Ошибаешься, у тебя еще есть шанс. Просто поговори с ним, когда будешь готов, и извинись. Уверен, что получить его прощение будет легко, ведь он — мужик. А как правило, мы не такие обидчивые, как девочки. Есть, конечно, исключения, но их не так много.
— Нет, Крис, я не могу, — качает головой Эдвард. — Знаю, что в такой ситуации нам будет очень сложно находиться на судебном заседании. Но когда все успокоятся, то уже никто не станет слушать мои оправдания. И тем более спасать и защищать от больных козлов вроде дяди Майкла.
— Если ты будешь прятаться, то тебя охотнее посчитают трусом. Трусом, которому уже никто не будет верить. Сколько бы ты ни говорил про свое сожаление, никто не станет принимать твои слова за правду. Если хочешь доказать свою вину — надо показывать это, а не прятаться в кустах.
— А я и есть трус. Жалкий неуверенный в себе трус, который родился на свет совершенно случайно. Отец с матерью никогда не ждали меня и говорят, что после моего рождения их жизнь стала хуже некуда.
— Они разве сказали тебе это прямо?
— Отец… Сказал, что мое рождение ухудшило и без того тяжелую ситуацию в их семье.
— Да, но они вовсе не ненавидели тебя и не считали проклятием. Это уже ты сам себе придумал.
— Я говорю то, что есть. Ко мне относились так, будто я и правда никому не был нужен.
— Уж не знаю, как там к тебе относились, но я уверен, что ты многое себе напридумал. И считаю, что ты не должен бежать от своей семьи. Глупо отказываться от близких людей лишь из страха посмотреть им в глаза. Ладно бы ты собачился с ними как кошка с собакой. Но ты же нормально ладил со всеми. Так что ты должен откровенно поговорить со всеми: с братом, его невестой, бывшей, отцом, матерью и друзьями…
— Даже если бы я и захотел, этого не произошло бы сейчас. Потому что сейчас я не готов никого видеть. Не хочу сталкиваться со всем, что напоминает мне о том, что случилось. Все это окончательно выбило меня из сил. Я так сильно переживал за свою бывшую девушку, что сейчас чувствую себя опустошенным. Как будто у меня забрали все силы.
— Ну ладно, — пожимает плечами Кристофер. — Тогда подожди немного. Говорят, время может разрешить многие проблемы и залечить многие раны. Возможно, это как раз тот случай. Пока что живи своей жизнью, занимайся своими делами… Расслабься немного… Ну а когда придет время, ты поговоришь со всеми и разберешься в этой ситуации.
— Подождать-то я могу, но сколько мне придется ждать? Все это может занять очень много времени!
— По крайней мере, постарайся найти в себе мужество поговорить со всеми до суда. А иначе тебе будет очень тяжело морально. Ты будешь сидеть на скамейке подсудимых, а на тебя будет уставлена целая куча глаз.
— Бр-р-р, я даже думать об этом боюсь, — слегка вздрагивает Эдвард. — Как представлю себе это, так мне становится плохо. Особенно страшно за родителей… Я боюсь представать перед ними в качестве подсудимого наравне с дядей и его баранами.
— Все будет хорошо, дружище, не переживай. — Кристофер хлопает Эдварда по плечу. — Только не опускай руки и делай все, чтобы спасти себя от незаслуженного наказания. И я обещаю, что приду на заседание, если оно будет открыто для
