Интересно, что сделает Грета, если никогда больше не увидит меня? Может, мне разрешат проститься или написать письмо?
Сказанное Найлой Христоф было для меня плохой вестью, но Лари Дуглас полагал обратное.
— Тебя повысят! — он пришел в восторг. — Дружок, ты должна показать им всем там, в Вашингтоне! Слушай, у меня появилась масса идей! Дело по установлению двойников, кажется, так это называется в Бюро? Можно создать диверсионно-разведывательные группы. Конечно, я не знаю, как это все работает, но…
Христоф с мечтательной улыбкой на лице дала ему продолжить. Пока Лари Дуглас говорил, она подошла ближе, и ее рука дружески заскользила по его спине.
— Милый! — нежно проворковала она. — А ведь ты и в самом деле тупица!
Он заикнулся:
— T-ты… т-ты не хочешь вытащить меня отсюда?
— Вытащить? Эту е… штуку, милый Лари, я могу сделать…
Он вспыхнул.
— Тогда дай Мне уйти, черт возьми! Иначе я не буду иметь с тобой никаких дел!
Ее улыбка растянулась шире. Когда она хотела, она умела быть привлекательной. Мне даже показалось, что я различил ямочки в уголках ее рта.
— Лари! — промурлыкала она. — Вероятно, я и буду с кем-нибудь заниматься любовью, но ты точно не из тех парней!
Я не представлял, о чем она говорит, а Лари — очень ясно. Его лицо стало серым.
— Ты не знаешь ни дерьма, и можешь лишь догадываться! — сказала она. — Хочешь знать, что происходит?
О, конечно, она знала все и сразу начала:
— Начну с самого начала. Предположим…
Шеф-агент Найла Христоф секунду колебалась, потом пожала плечами и зловеще протянула руку с четырьмя пальцами, разумеется, большой отсутствовал.
— Предположим, у меня не возникло бы конфликта с законом и я повзрослела, как все. Моя жизнь была бы совсем другой, не правда ли?
Я кивнул, соглашаясь, хотя сильно сомневался. Дуглас просто ходил по комнате, как тигр по клетке.
— Существует одна жизнь, в которой я стала такой, правильно? И есть другая, где я стала… о, не знаю кем… музыкантом… скрипачом.
Ее выражение не изменилось, но по ее глазам я понял, что она ждала, не развеселит ли меня такая мысль. Мне было не до смеха.
— Видите ли! — продолжала Христоф. — Одно время мне нравилось играть на скрипке. И вы не можете сказать, что одна вероятность реальна, а другая придумана. Ничуть не бывало! Обе они реальны! Быть может, реальны все вероятности… но мы живем только в одной и не можем видеть другие.
Я мельком посмотрел на Дугласа. Он, как и я, был растерян и одновременно напуган. Я считал, что о дальнейшем он осведомлен больше меня.
— Черт с этим! — внезапно сказала она. — Пошли, я покажу вам! Мо!..
Открывшаяся дверь хлопнула, и в проеме возникла здоровенная горилла. Найла сделала ему знак отодвинуться и поманила нас за собой. Снаружи было чудовищно жарко! Она шла нетвердо из-за яркого солнца и из-за высоких каблуков, тонувших в песке, и, главным образом, от шампанского и блестящей карьеры. Она привела нас к другому коттеджу с охраной. Когда Найла Христоф кивнула, громадный фэбээровец ринулся открывать дверь. Она вгляделась внутрь, потом кивнула нам.
— Взгляните! — пригласила в бунгало. — Вот ваши превосходные альтернативы!
Я по-прежнему не понимал, о чем она говорит, но выполнил приказ. В комнате было два человека: один находился в углу и осторожно намазывал налицо крем, у него был худший из случаев загара. Человек был без рубашки, красный как рак. Я не смог разглядеть его лица.
Другой лежал с закрытыми глазами. Храпел. И вообще выглядел так, будто это было плохое для него время. Я имею в виду не время заключения, а то, что он выглядел полумертвым. И он походил…
— Дуглас! — завопил я. — Это же вы!
Дуглас молчал: это его поразило больше, чем меня. Он задыхался и хлопал глазами. Я видел, что он никак не мог задать свой вопрос, и спросил за него.
— Что с ним? — поинтересовался я.
Найла Христоф пожала плечами:
— С ним все отлично! Сильный солнечный удар плюс укус гремучей змеи. Но ему сделали необходимые инъекции, и доктор сказал, что завтра он встанет. Но вы еще не видели другого парня!
И я взглянул. Он повернулся и уставился в упор. Его лицо сильно обгорело и было ободранным, а выражение — угрюмым. Но я знал это лицо.
— Боже мой! — крикнул я, — Это тот парень из Долилаба!
— Почти! — бодро сказала Найла Христоф, — Он утверждает, что это не он! И еще он рассказал кучу вещей, Де Сота, в которые вы не поверите. Он рассказал это прошлой ночью, когда их подобрали в пустыне у железной дороги. Он сказал, что вероятности реальны… и вы одно из недостающих звеньев.
В этот час подземный гараж был пуст. И адвокат тщетно старался припомнить, где поставил свою машину. Когда нужно, вы никогда не дождетесь полисмена! Два изнасилования, одно убийство, и никто не знает, как много, групповых нападений было совершено в этом гараже за последний месяц. Затем адвокат свернул за угол и увидел армейский патруль: два парня в мундирах и с автоматами. „Добрый вечер!“ — сказал он, почувствовав себя уверенней, пока не заметил странный серо-зеленый цвет униформы и пластинки на их плечах, пилотки, так не похожие на фуражки чикагской полиции. Самое худшее, когда они его окликнули. Он узнал язык — РУССКИЕ! Непроизвольно он повернул назад и побежал… его плечо пронзило что-то острое. Адвокат услышал звук выстрелов, но пули просвистели мимо. Он повернулся, размазывая слезы, но никого не было.
АВГУСТ, 26, 1983 г. Время: 7.40 вечера. Сенатор Доминик Де Сота
Я смотрел из окна на бассейн, с меня ведрами стекал пот и мучили ожоги. И не только это терзало меня: где-то совсем недалеко, но безнадежно отдаленно, покрыто оболочкой времен — моя страна подвергалась вторжению… и кто-то имевший мое лицо выступал по телевидению, призывая к помощи и поддержке агрессорам. Я не помнил ни единого случая из истории Соединенных Штатов со времен Гражданской войны, чтобы хоть один американский сенатор сделал что-либо подобное. Что подумали обо мне мои коллеги?
И что подумала Найла Боуквист?
Я не знал, что думать о себе. Последние сорок восемь часов были самыми жуткими в моей жизни. Это было ужасно — узнать, что Кэтхауз предстал реальностью и существует бесконечное множество миров. Среди них много с Доминиками Де Сота, неотличимыми от меня.
Одним из них я был в плену. Я одолел женщину, которую любил, и тут же захвачен в плен другой ее копией… точнее, не совсем копией: у нее изуродованы руки. Я украл человека и страдал от потрясающе нелепого вторжения в мою страну иной Америки. И мне было мучительно больно от ожогов, утомительного пути сквозь безжизненную пустыню и всей моей жизни.
Так или иначе у меня внутри ныло все, а они даже не позволили мне охладиться в бассейне.
Это не запрещалось — бассейн предназначался для Найлы — других указаний она не давала. Умывальник, находившийся в углу, не мог заменить бассейн. Каждые полчаса я брызгал водой на ожоги, и каждую четверть осторожно накладывал крем. Но толку от этого было слишком мало.
Присутствие моего невольного спутника доктора Лоуренса Дугласа оказалось бессмысленным. Большую часть дня он лежал — понятно, доктор прошел через большее. Те же ожоги, такие же бесконечные часы жары и жажды, долгое блуждание сквозь безжизненную пустыню. Хуже того: Дуглас умудрился получить не только укус ядовитой змеи и противоядие (этот укол был так же мучителен, как и укус, но еще и наполнил его безволием, чтобы беспалая Найла смогла допросить его). Я не участвовал при допросе, но когда доктора вернули в бунгало, вдобавок к ожогам он имел и синяки.
Я не пытался его будить.
Я не будил Дугласа. Но когда я резко обернулся от умывальника, то поймал на себе его взгляд. Он тотчас закрыл глаза, но было поздно.
— О дьявол, Дуглас! — утомленно сказал я. — Если хотите спать, спите… если нет, открывайте глаза. Зачем притворяться?
Доктор упорно держал их закрытыми, но долго так тянуться не могло. Поднявшись с постели, он поискал туалет, а когда не нашел, помочился в раковину.
Когда он кончил, я проворчал:
— Хоть бы сполоснули эту штуку!
Он не обернулся, но повернул краны и умылся, затем полакал по-собачьи из сложенных лодочкой рук. Все при полном безмолвии.
— Если смочите волосы, это немного поможет! — сказал я. — Еще есть крем от ожогов.
Дуглас медленно выпрямился, потом сполоснул волосы и что-то пробормотал. Это могло быть словами благодарности, и, когда он повернулся, я улыбнулся.
Но он не ответил. Я никогда еще не видел человека более безнадежного и обиженного, в такой глубокой депрессии.
Конечно, мое настроение также нельзя назвать хорошим, не говоря уже о случившемся, я чувствовал зуд и судороги, что было очень неприятно. Я ощущал, что нахожусь под непрерывным наблюдением, нельзя же не заметить заглядывающего в окно охранника. И этот зуд, который нравился мне еще меньше.
