Супрун глянул на Белокраса, на свой широкий двор, на чубок дальнего леса, видневшийся из-за заснеженного дубового тына, рассудительно сказал:
— Хлеба до будущего урожая, до новины я дам. Заходи, воевода. И люди твои пусть заходят.
Язычники нерешительно поднялись на крыльцо, глядя то на Супруна, то на Белокраса, переступили через порог. В светлице стол ломился от яств. Дымилось горячее мясо, горою лежал хлеб, сыр. Боярские слуги сновали с корчагами, кубками. Когда все сели за стол, Супрун сломал печать на амфоре, налил вина Белокрасу и его спутникам. Бояре тоже взяли в руки кубки.
— Как дети одной земли, выпьем вино согласия, — торжественно сказал Супрун и перекрестился.
Бояре дружно перекрестились следом за ним. Голодные язычники нетерпеливо, с-острым блеском в глазах, смотрели на яства, которых, конечно же, ни разу не пробовали в своей жизни.
— А вы почему святую молитву не творите? — вдруг спросил боярин Супрун и встал из-за стола. — Только звери начинают жрать, не подняв глаз на лик господний.
Хотя никакого уговора заранее не было, эти слова явились сигналом и приказом одновременно. Из всех дверей гурьбой высыпали челядники, ринулись на ошеломленных язычников, заломили им руки, свалили на пол. Покатились кубки. Золотисто-красное вино обрызгало, точно кровью, боярский стол. Слышались проклятия, глухие удары, тяжелое сиплое дыхание.
— Старика оставьте здесь, остальных ведите на двор, — приказал челядникам Супрун. Он взял амфору, которая, сохранив равновесие, не упала, удержалась на столе, отпил прямо из горлышка несколько глотков, вытер кулаком усы и радостно произнес: — Попала нечистая сила в наши тенета!
Возбужденные бояре как один повернули головы туда, где стоял поганский воевода. Четверо челядников, по двое на руку, держали его. Лицо у Белокраса было бледное. Отыскав взглядом игумена Феодосия, схваченный воевода сказал с укором:
— Что это, святой отец?
Феодосий молчал, делал вид, что и сам ничего не понимает.
— Где же Христос? — растягивая слова, проговорил Белокрас и посмотрел на висевшие в углу образа.
— Не мир я пришел принести вам, но меч, — твердым голосом проговорил Супрун. — Так сказал Христос. И он сейчас радуется, что мы поймали тебя, сатана. Или молись на святые образа, или готовься к смерти. Ну! — не подходя близко к воеводе, он взмахнул кулаком.
Белокрас молчал.
В окно бился мягкий снег, казалось, крыло белой птицы трепещет под порывистым ветром.
— Ну? — закричал Супрун и тут же, не дав Белокрасу подумать, приказал челядникам: — В клеть его!
Воеводу потащили в клеть. Супрун и бояре повалили следом. Феодосий остался в горнице. Просветленными глазами посмотрел он на образа, перекрестился, сказал дрогнувшим шепотом:
— Доволен ли ты, господи? Раны плоти твоей мы заживим слезами врагов твоих.
В это время в боярской клети, которая одновременно была и местом пыток, челядники сорвали с поганского воеводы одежду, связали ему веревкой руки, за веревку же подвесили к дубовой балке. Он поднялся над землей, как птица, которой резкий встречный ветер заломил назад крылья. К ногам старого мечетника привязали бревно. Палач принес горшок с красными углями, повесил на крюк длинный, из туровой шкуры бич, начал нагревать на углях железные спицы.
Наиболее мягкосердные из бояр — Алфим, Стефан, братья Разумники — не пошли в клеть. Впрочем, Супрун их не неволил. Он приказал принести в клеть вина, уселся на лавке, стоявшей вдоль стены, усадил десяток бояр.
Из всех существ, живущих на земле, до пыток додумался только человек. Олени во время поединка ранят друг друга рогами, козлы сталкиваются лбами, петухи схватываются клювами и когтями. Они, кажется, даже готовы убить соперника. Но весь их бой — короткая яростная вспышка гнева, и не больше. Того, кто соступил с дороги, показал спину, оставляют в покое. Человек же научился причинять подобным себе медленную безжалостную и нескончаемую боль.
Палач в красном кожаном фартуке вопросительно глянул на боярина Супруна.
— Выпытай у поганца, где они спрятали серебро, — сказал Супрун, попивая вино из кубка. — У них должно быть много серебра. Я сам слыхал об этом.
Палач ударил бичом, ударил со свистом, с оттяжкой. На коже вспыхнул рубец.
— Бей легче, не то он может испустить дух, — приказал боярин.
Снова взвился бич. И снова вспыхнул на коже рубец. Но Белокрас молчал. Только пот выступил у него на висках. Растерянно поглядывая на Супруна, палач подошел к углям, присев на корточки, начал трогать ставшие вишневыми железные спицы. И тут старый мечетник поднял голову и ударил по нему пронзительным взглядом. Палач вдруг обмяк, побледнел, даже пошатнулся, потом неловко сгреб все спицы в корзину, стоявшую неподалеку, открыл двери клети, выбросил корзину вместе со спицами. Супрун и бояре онемели от удивления. Не растерялся только Васютка, помощник палача. Он сорвал с себя кожаный фартук, подбежал сзади к Белокрасу и закрыл ему лицо. Палач несколько мгновений стоял как угорелый, потом кровь хлынула ему в щеки, он гневно прикусил губу от стыда перед хозяином и его гостями. В один прыжок он преодолел расстояние, отделявшее его от жертвы, легонько вскочил на бревно, привязанное к ее ногам, и сразу же соскочил. Хрустнули старческие кости. Белокрас глухо застонал, заговорил ломким голосом:
— Перун, дай силу… Дай мне молнию в руку, чтобы я спалил их всех…
Завыл на дворе ветер. В клети было прорезано единственное оконце, и ветер, казалось, гнул в нем стекло. Мокрым снегом плеснуло в оконце. Снег пополз белым расплывающимся пятном. Бояре вздрогнули. Побледнел и Супрун. Но совладел с собой и еще крепче припал к кубку с вином.
— Перун, — корчился под раскаленным железом языческий воевода. — Перун…
— Жги нечестивца, пока не испустит дух, — сказал боярин.
Глава седьмая
И все прошло, а солнце и ныне
Согревает земную грудь.
И на север через пустыни
Снова аисты держат путь.
I
«Где я? Что со мною?» — в отчаянии подумал Беловолод и начал испуганно шарить вокруг себя руками. У него было такое чувство, будто он провалился под глухой лед, в чёрную колюче-холодную воду. Уже не хватает воздуха, красные искры раздирают глаза, а выхода нет — голова бьется об лед и пальцы натыкаются на что-то твердое и шершавое. «Не выберусь… Не выплыву…» — резал нутро страх. Нигде не было никакой зацепки. Руки снова скользнули по чему-то твердому. Подумалось о деревьях-топляках, лежащих на черном речном дне, о сонных рыбах. Но рыбы весной оживут, круг теплого солнца засияет им через толщу воды, а человеческая плоть сделается тленом, превратится в буро-зеленую слизь, что налипает на подводные коряги и камни. И вдруг Беловолод увидел в густом мраке перед собой маленькую острую точечку света. Он рванулся к ней, ударился о что-то и открыл глаза.
— Вставай, — нетерпеливо сказал ему Лют, который сидел рядом. — Очень уж долго ты, брате, на том свете гостишь.
— Где я? — спросил Беловолод.
— В княжеском селе Берестове. Всей ратью пришли мы сюда. А ты первый раз с тех пор, как подольский бондарь стукнул тебя дубиной, посмотрел кругом разумным глазом.
— Когда же это было? — никак не мог припомнить Беловолод.
— Четыре дня назад.
— Четыре дня я лежу здесь колодой? — ужаснулся Беловолод.
— Не я же, — казалось, обиделся Лют. — Звал ты во сне какого-то Ядрейку-рыболова, я даже людей посылал в великокняжеский дворец узнать про него.
— А почему во дворец? Разве Ядрейка князь?
— А потому во дворец, что все полоцкие, менские и друцкие вертятся возле князя Всеслава, своего земляка. Все, кроме тебя, ты уже какой день лежишь, — разозлился Лют. — Однако нет там никакого Ядрейки. Говорят, вместе с полочанами в Переяслав или еще куда-то пошел.
Слушая Люта, Беловолод обеими руками держался за лоб, медленно водил из стороны в сторону головой, точно хотел таким образом избавиться от боли, И правда, немного отпустило. Беловолод встал, шатаясь, походил туда-сюда, спросил:
— А о боярышне Катере ничего не известно тебе и твоим людям?
— Ничего, — глухо сказал Лют. — Голод у нас в Берестове. Отец пошел к боярам еду просить. Еще вчера пошел. И все нет и нет.
Только сейчас Беловолод увидел, каким непомерным страданием наполнены глаза молодого язычника.
— Я не пускал его, — будто вспомнив что-то, чуть не заплакал Лют. — Разве дадут хоть крошку хлеба голодному ненасытные бояре? Но отец как с ума спятил. Я привел, кричал на меня, п Бсрсстово рать, я скорее сам умру, а накормлю людей, если же не дадут ничего, если начнут умирать с голоду дети, возьму острый нож и буду кормить их своим старческим мясом.
— А почему Белокрас не пошел к великому князю? — спросил Беловолод.
