Оставшись вдвоем с Даниловым, Артемьев предложил ему поменяться местами; он с Шагдаром будет обыскивать степь, а Данилов пусть едет с пленным к аэродрому. Если трудно верхом, ложно из полотнища сделать люльку между двумя лошадьми…
– И приехать на аэродром завтра к утру, – сердито сказал Данилов.
– Все же раньте, чем врач доберется сюда.
– Вопрос сейчас не во мне, а в пленном, в его быстрейшей доставке, – сказал Данилов.
– Вы правы. Я еду, – сказал Артемьев.
– Супу похлебайте перед дорогой. Монголы суп варят.
– Ничего, в пути пожуем чего-нибудь.
Данилов не стал возражать.
– Скворцов! – позвал он слабым голосом. – Поедете с капитаном, повезете пленного. Ступайте за лошадьми.
– А как же вы, товарищ капитан?
– Ничего. Дунин скоро вернется. Вам все ясно?
– Все ясно, товарищ капитал.
– Подождите, оставьте мне свого фляжку, – сказал Данилов, когда пограничник отошел на несколько шагов.
Тот вернулся и, отстегнув фляжку, положил ее рядом с Даниловым. Данилов открыл пробку, поднес фляжку к губам, выпил несколько маленьких глотков, облизал губы и задрожавшими от усилия пальцами закрыл фляжку.
– Вода теплая, – сказал он. – А мою фляжку он прострелил. Шесть раз стрелял, пока его взял…
Артемьев ожидал, что Данилов расскажет еще что-нибудь о том, как он взял этого японца, но Данилов, видимо, считал сказанное достаточным. Он еще раз облизал губы и сказал:
– Возьмите его пистолет – у меня в планшете.
Артемьев еще раньше, когда Данилов давал ему карту, заметил маленький браунинг, засунутый за целлулоид вместе с полевой книжкой. Прежде чем положить его в карман, Артемьев вынул обойму. Обойма была пуста. Он взвел пистолет, и досланный в ствол патрон выпрыгнул на землю.
Артемьев подумал, что седьмую пулю японец, наверно, собирался пустить себе в лоб, но Данилов помешал ему. Стоя сейчас, здоровый и невредимый, над тяжело раненным Даниловым, Артемьев испытывал чувство, похожее на стыд.
– Знаете что, товарищ капитан… – начал он, но, поглядев на лицо Данилова, замолчал.
На лбу у Данилова выступили крупные капли пота, глаза были плотно закрыты, нижняя губа добела закушена. Его мучила боль. Он слышал слова Артемьева, но не хотел отвечать.
– Поезжайте. – Он наконец открыл глаза; после приступа боли его голос заметно ослабел.
Артемьев наклонился, пожал его влажную, холодную руку и пошел к лошадям. Лошади были заседланы. На одной из них сидел японец.
– На этих лошадях за пять часов доберетесь, – сказал подъехавший Шагдар.
– Почему они сразу же начали в вас стрелять? – спросил Артемьев, садясь на лошадь.
– Горячие люди – пальцы на курках держали, – пренебрежительно сказал Шагдар, довольный, что Артемьев спросил его об этом. – Подумали: нас – два всадника, а их – шесть человек, ручной пулемет. Начали стрелять. Убили лошадь. Я залег за лошадь, стал стрелять, одного убил. Потом они цирика убили. Потом я пулеметчика ранил. Потом они увидели вас, бросили пулеметчика и ускакали. Цирики пулеметчика убили – сзади подошли. Он в меня стрелял, а они сзади подошли. Совсем убили…
Он досадливо поморщился, и от этого движения мускулов там, где у него на щеке пулей был сорван лоскут кожи, поверх черного пятна йода выступило несколько красных капель.
– Еду. – Артемьев протянул Шагдару руку. – Данилову двигаться не давайте.
– Надо скорей врача, – вытерев кровь со теки, сказал Шагдар. – Пусть ночью на костер едет. Я буду костер жечь. А утром костер далеко не видно – будем давать выстрелы.
Артемьев сориентировал карту и поехал впереди своего маленького отряда. Сзади него ехал пленный японец, за японцем – Скворцов, за Скворцовым – двое монголов.
Вскоре отряд догнал второй пограничник – Дунин.
– Товарищ капитан, – сказал он, подъезжая к Артемьеву, – мне товарищ капитан вас догнать приказал.
Дважды повторенное слово «капитан» имело разные оттенки. Слово «капитал», обращенное к Артемьеву, означало просто капитан, а слово «капитан», под которым подразумевался Данилов, означало – мой капитан, самый главный, настоящий, пограничный.
Через седло у пограничника был перекинут халат, а рукой он поддерживал зеленый жестяной ящик.
– Товарищ капитан приказал вам рацию передать. Я ее вместе с халатом нашел, она лямками прямо с халатом скрепленная, чтобы под ним не заметно было, если халат по кругу раскинуть. Товарищ капитан приказал прямо с халатом, не отцеплять. Вдруг чего-нибудь в халате зашито.
– Ясно, – сказал Артемьев, поворачивая лошадь и глядя на японца.
Японец сидел на лошади, низко опустил голову и, как показалось Артемьеву, намеренно пряча лицо.
– Давай сюда. – Скворцов, подъехав к Дунину, взял у него ящик и халат.
– А быстро вы едете, – сказал Дунин, который, выполняв приказание своего капитана, как бы почувствовал себя в положении «вольно».
– Спешим, – сказал Артемьев, – надо поскорей врача прислать.
– Это верно, – сказал Дунин голосом, который из веселого стал растерянным. – Капитан воды каждый момент требует, а он, когда здоровый, воду ни в какую не пьет. Пришлите вы, товарищ капитан, за-ради бога, скорей врача! – все тем же растерянным голосом попросил Дунин и, подъехав к японцу, замахнулся на него.
– Эх, так бы и дал этому диверсанту по сопатке той же самой своей рукой! И знаете, товарищ капитан, – Дунин опустил руку, – до чего рука болит! Зубы у него, что ли, ядовитые? Не может этого быть, а?
– Думаю, не может быть, – невольно улыбнулся Артемьев.
– Я тоже думаю, – в свою очередь, улыбнулся Дунин, – а рука вроде другое показывает.
– Как с тем цириком, которого я вас посылал искать. И как с японцем?
– Цирик живой, а японец утек. Цирик мне на пальцах показал, что у японца лошадь хорошая и что утек он.
– Значит, один все-таки ушел.
– Я уже поздно приступил его искать, – объяснил Дунин, – и когда, по вашему приказанию, приступил его искать, цирик уже обратно ехал. Я его вернул, с ним еще проехал вперед километра три, думал – вдруг у японца лошадь пала. Но никого не видать было. Разрешите ехать, товарищ капитан?
– Поезжайте. Скажите Данилову, что врача постараюсь прислать еще ночью. Костер жгите.
– Есть, товарищ капитан, будем жечь. Всю ночь будем жечь, – поворачивая коня, сказал Дуннн.
«Да, – подумал Артемьев, поглядывая на японца, ехавшего теперь не позади, а впереди него, рядом с молчаливым Скворцовым, – вот Данилов без долгих слов действительно выполнил свой долг до конца, и японец едет себе и покачивается на лошади. А будь на месте Данилова второй Артемьев, лежал бы этот японец в степи таким же мертвецом, как тот радист и, наверное, заодно шифровальщик, чей халат и рацию везет теперь Скворцов. Конечно, письменного кода у радиста с собой не было – в таких случаях дают что-нибудь попроще, что можно затвердить на память. Но, будь он жив, его можно было бы допросить…»
Артемьев даже зажмурился от досады.
В сущности, на его долю теперь осталась самая простая задача – привезти японца в штаб группы в целости и сохранности, не дав ему разодрать себе рану или найти какой-нибудь другой способ покончить жизнь самоубийством.
Данилов сказал, что японец не струсил, когда его брали, а Данилов открывал рот только для того, чтобы говорить вещи, совершенно точно соответствующие действительности.
Артемьев думал о том, что у него мало надежды на успех, если он вздумает по дороге самостоятельно допрашивать этого японца. Если не считать нескольких минут, когда он на Баин-Цагане оказался переводчиком командующего, до сих пор он допрашивал только японские полевые сумки, а у японца, которого он вез, неподвижное лицо человека, которого трудно чем-нибудь смутить.
Но, может быть, все-таки попробовать допросить его сейчас, еще по дороге, пока он не попал на ночлег, не заснул, не проснулся живым, не прожил сутки и не почувствовал, что проживет еще и еще сутки и его не будут ни бить, ни убивать?
Все еще продолжая раздумывать – допрашивать или не допрашивать японца, Артемьев вплотную подъехал к нему и неожиданно спросил по-японски громким, повелительным голосом:
– Как ваше имя?
– Сике Курода, – вздрогнув от неожиданности и вздернул голову, сказал японец.
