Читаем без скачивания Тополиный пух - Фридрих Незнанский

Он уже обратил внимание на газетный киоск, хозяином которого был («Пусть простит меня американская Фемида, но что правда, то правда!» — сказал себе Александр Борисович) самый натуральный негр, а никакой не афроамериканец.

Он был здоровенного роста и потому едва помещался в своем киоске. Он смотрел на всех проходящих с откровенным презрением. Его войлочная прическа была выкрашена в модный светло-золотистый цвет. Он без конца полировал пилкой свои огромные розовые ногти — и, даже давая сдачу, не оставлял своего занятия. Он был фокусником в каком-то смысле.

И еще. Его киоск стоял как раз напротив подъезда, в котором проживал Липский. И раз это так, они не могли не быть знакомы — так решил Турецкий. Лев Зиновьевич не мог не покупать здесь газеты. Огромное их количество Александр Борисович видел в квартире Липского — и сложенными пачками, и скомканными — в корзине для ненужных бумаг.

Что это было? Прозрение? Интуиция? Славка Грязнов, например, уверяет, что и первое, и второе не появляется само по себе, оно должно быть подготовлено всем предыдущим течением времени, размышлениями, среди которых не находят под собой реальной почвы девяносто девять процентов предположений. Но ведь всегда остается еще один! Последний! Иногда наступает, как показывает практика, и его очередь…

Увидев, что Мэрфи еще не приехал, Турецкий подошел к киоску, окинул взглядом газетно-журнальный развал, взял одно издание, полистал, положил на место, взял другое. Нашел местную газету «Бостон геральд», свернул и сунул в карман, кинув на прилавок доллар. Негр своей пилкой для ногтей, скинул его в коробку.

— Как дела? — спросил Турецкий, подражая интонации потомственного американца.

— Шит, — коротко ответил негр, продолжая полировать ногти.

Александр Борисович перевел для себя как «дерьмо», хуже как-то не хотелось.

— Вы здесь всегда работаете? — продолжал он свой допрос.

— Да, — односложно ответил негр, не проявляя никакого интереса.

— Наверное, есть постоянные клиенты?

— Есть.

— И из этого дома — тоже?

— Послушайте, мистер, чего вы хотите? — наконец связно сформулировал фразу продавец, прессы и взглянул словно бы с юмором, но без всякого интереса.

— Я не местный, я издалека. Из России. Слышали, надеюсь?

— О, русский? — немного оживился негр и даже отложил пилку. — Водка! Горбачев!

— Вот-вот, — засмеялся Турецкий. — А больше ничего не слышали?

— А зачем?

— Действительно…

Александру Борисовичу, с его английским, очень нравилось иногда поговорить вот с такими людьми, которые разговаривают больше на сленге, чем на правильном английском, а уж истинный язык англосаксов, на котором изъяснялся Шекспир или сегодня говорит британская королева, можно быть заранее уверенным, никто бы из них и не понял.

— Приехал вот из России, хотел с другом повидаться, — продолжил Александр Борисович. — А его нет дома, сказали — куда-то уехал. Наверное, надолго. Он писатель, книжки пишет, в газетах печатается. Вы его, возможно, знаете…

— Он тоже русский? Или еврей?

А какая разница?

Негр поиграл бровями, снова принимаясь за полировку очередного ногтя.

— Он невысокий такой. Круглое лицо. В майках любит ходить. И в джинсах, таких… — Турецкий показал, как джинсы обтягивают задницу.

— Голубой? — напрямик спросил негр.

— А черт его знает! Он в этом доме живет. На двенадцатом этаже.

— Я знаю этого вашего друга, мистер. И скажу вам свое мнение: шит!

— Вы так считаете? — удивился Турецкий. — А почему? Это не секрет?

— Я в этом доме арендовал помещение. В подвале. Для хранения этой продукции, — пилкой очертил он свой развал. — Сам живу дальше, — махнул рукой в сторону, — и чтоб не возить на тележке, устроился тут. Так этот ваш друг отнял его у меня. По праву квартиросъемщика. Шит!

— А ему-то зачем? — спросил Турецкий, чувствуя, как внутри у него все так и замерло от неожиданного предчувствия.

— Я не знаю. Домовладелец мне отказал, а ему отдал. Права на его стороне. Теперь каждый день вожу на себе туда-сюда. Можете ему так и сказать, когда увидите, что он отвратительное, белое… — и дальше один сплошной «шит», помноженный на эмоции.

Похоже, действительно порядочным дерьмом был этот квартиросъемщик.

Если бы Турецкий мог, он бы обнял продавца прессы. Но тот уже потерял к нему всякий интерес, углубленный в свои мысли и занимающийся исключительно ногтями…

Стив Мэрфи, услышавший от Турецкого эту незатейливую историю, чуть не подскочил от возбуждения. И, придя в себя, рассказал, что собирался уже предложить Саше поискать кого-то из знакомых этого Липского, у кого тот мог оставить на время свою машинку. Ну а теперь все проблемы отпадали!

И уже час спустя, после приватного разговора Мэрфи с домовладельцем, который не без удивления узнал, что его жильцом интересуется Федеральное бюро расследований, лично выдал дубликат ключа от комнатки в подвале, которую недавно взял в аренду мистер Липский.

— Он же у нас очень известный писатель, — уверял Стива домовладелец, — у него огромный личный архив! — Впрочем, он тут же на всякий случай оговорился: — Я сам своими ушами слышал это от господина Липски! Он даже книгу мне подарил с собственным автографом!

— Да, есть такая легенда, — насмешливо подтвердил Мэрфи, забирая ключ и обещая его возвратить в самое ближайшее время.

А еще спустя полчаса Стив с Александром, приплясывая от восторга, вытащили на свет божий довольно-таки тяжелый футляр с электрической пишущей машинкой фирмы «Ай-би-эм», как и предсказывал старый прокурор-криминалист Моисеев.

2

На следующий день из Вашингтона, куда Турецкий отправил пакет с оригиналом статьи Льва Липского, изъятым в архиве редакции еженедельника «Секретная почта», а также полный образец всего шрифта электрической пишущей машинки, который специально отстучал на нескольких листах бумаги — для верности взятой, кстати, из квартиры Льва Зиновьевича в распечатанной пачке, лежавшей на письменном столе, пришел официальный ответ отдела экспертиз Министерства юстиции Соединенных Штатов. А это уже постаралась Кэтрин Вильсон. В ответе подтверждалась абсолютная идентичность как самой бумаги из представленных образцов, так и шрифта пишущей машинки, на которой были напечатаны тексты. Точка!

Стив Мэрфи, получивший по факсу этот ответ и: Минюста, сиял от счастья. Турецкий не знал — плакать или смеяться.

Он незадолго перед этим позвонил в Москву, Кост-Меркулову, и доложил о проделанной работе, избежав разве что всего нескольких аспектов своего расследования и то из чисто этических соображений. Вячеславу-то Ивановичу, как говорится, сам бог велел бы пересказать сказочную одиссею со всеми ночными чудовищами и дневными тополиными мучениями, но никак не Константину Дмитриевичу, который просто не поймет. Ну, не поймет, и не надо…

Так вот, ответил Костя на звонок из Бостона таким тоном, будто у него вовсю разболелся коренной зуб, который рвать нельзя, а лечить безумно страшно. Короче говоря, понял Александр Борисович, Костя предлагает ему перезвонить попозже. И еще добавил, что это хорошо, когда имеется твердая уверенность, но лучше бы все-таки неопровержимые факты, подтвержденные соответствующими официальными службами.

Странно! Другой бы радовался, а он? Ну да, конечно, без официального подтверждения Турецкий и не собирался покидать Америку — улика должна быть подшита к делу.

И вот она — на руках. Можно звонить, чтобы отпраздновать победу. Пусть теперь Костя только попробует повертеть носом!

— Костя, я поставил жирную точку! — закричал Александр так громко, будто Меркулов мог его услышать и без помощи телефона. — Легенда о великом писателе оказалась пшиком! Серьезный человек не станет трусливо прикрываться псевдонимом, публикуя всякие гадости про других людей! Баста, конец легенде!

— Не торопись. — Костя словно вылил на него ведро холодной воды. — Нашел доказательства, и. слава богу. Поставь толстую свечку за то, что судьба помогла тебе, я повторяю, лично тебе, разобраться с этим вонючим делом, которое в конечном счете не принесет никому ни славы, ни почтения… Скажу больше, ты можешь забирать с собой все свои доказательства, которые в принципе теперь тоже вряд ли понадобятся.

— То есть как?! Ты о чем говоришь?! — Турецкий взглянул на Мэрфи, удивленно приподнявшего брови, отчего его цыганское все-таки лицо приняло обиженное детское выражение.

— Я говорю, что дело сделано, скажи спасибо всем, кто тебе там помог, и спокойно возвращайся домой. Тут генеральный, кажется, приготовил для тебя очередную бяку.

— Никаких бяк, Костя, иначе я полечу с промежуточной посадкой где-нибудь в Турции, и хрен вы все потом меня увидите! — Турецкий начал потихоньку заводиться.