5 марта 1933 г. были проведены назначенные на первом заседании правительства Гитлера еще одни внеочередные, на этот раз последние выборы в райхстаг. НСДАП получила на них 17,2 млн. голосов (288 мандатов), СДПГ — 7,1 млн., КПГ — 4,9 млн. (соответственно 120 и 81 мандат). Однако уже 15 марта мандаты коммунистов были объявлены недействительными, 24 марта был принят закон о наделении Гитлера чрезвычайными полномочиями, который не только де-факто, но и де-юре свел на нет роль райхстага как высшего законодательного органа страны.
«Имперские законы могут издаваться имперским правительством», — говорилось в этом законе[442].
Поддерживать отношения с режимом, выступавшим с крайних позиций антикоммунизма, антисоветизма и антисемитизма и установившим в короткий срок жесточайший террор внутри страны, Москва не решилась. Военного министра Бломберга (Крестинский называл его «наш друг» и «дружественный человек»[443]) она вряд ли могла — в отличие от Шляйхера — рассматривать как гаранта сохранения прежнего качества отношений между СССР и Германией. И хотя Гитлер в своем правительственном заявлении в райхстаге 23 марта 1933 г. заявил о своих намерениях «сохранить дружеские отношения с СССР» негативное отношение советских лидеров к Гитлеру не ослабло.
С 1 апреля 1933 г. во всех германских посольствах в крупных государствах были учреждены должности военных атташе. Военным атташе Германии в Москве был назначен полковник О. Хартман, которого 3 апреля 1933 г. посол Дирксен представил первому заместителю наркома иностранных дел СССР Крестинскому.
Крестинский заявил военному атташе:
«Тесное сотрудничество между рейхсвером и Красной Армией продолжается уже более 10 лет. Я был у колыбели этого сотрудничества, продолжаю все время ему содействовать и хорошо знаком со всеми этапами развития этого сотрудничества, со всеми моментами улучшения и ухудшения отношений, и я должен сказать <…>, что никогда эти отношения не осуществлялись в столь тяжелой общеполитической атмосфере, чем сегодня».
Крестинский говорил о многочисленных случаях насилия над гражданами СССР, «чинимых в Германии национал-социалистическими штурмовиками, а во многих случаях и органами полиции». Он напомнил об инцидентах с обысками гамбургского и ляйпцигского отделений советского торгпредства, о повальных обысках приходивших в Гамбург советских судах, о «настоящем походе» против общества «Дероп» по продаже советских нефтяных продуктов, правление и отделения которого в Берлине, Кельне, Дрездене, Штуттгарте, Мюнхене и других городах Германии подвергались многочисленным налетам и обыскам, в ходе которых производились аресты сотрудников, в том числе советских граждан, «которые подвергались грубейшим насилиям и издевательствам, и в конце концов освобождались ввиду полной неосновательности их ареста». Налетам и разграблениям подвергались и пункты розничной продажи бензина, принадлежавшие «Деропу», причем в некоторых случаях бензин «забирался бесплатно приезжавшими на автомобилях штурмовиками, в других случаях бензин просто выпускался, были случаи порчи и разрушения бензоколонок Деропа». В этой связи Крестинский напомнил Хартману, что «отношения между двумя государствами не укладываются в ведомственные рамки. Не может быть такого положения, при котором между военным министерством Германии и Народным комиссариатом по военным делам в СССР существуют отношения дружбы и сотрудничества, а другие правительственные органы Германии проводят по отношению к СССР враждебную политику, выражающуюся в насилиях над нашими гражданами, в налетах на наши органы и других эксцессах».
Далее в довольно ультимативной форме Крестинский заявил:
«Если Германия действительно хочет сохранить с СССР те отношения, о которых говорил рейхсканцлер и которые издавна существуют между военными ведомствами обеих стран, необходимо, чтобы правительство железной рукой немедленно положило конец всем этим эксцессам. У правительства есть для этого достаточно силы, надо лишь, чтобы было и достаточно желания. Если же правительство не вмешается и безобразия по отношению к СССР будут продолжаться, то я думаю, г. Гартман[444] понимает, что и его работа здесь будет сильно затруднена».
Крестинский потребовал от Хартмана «немедленно через своего министра[445] указать правительству на трудности создавшегося положения и создать в Германии благоприятный тыл для своей московской работы»[446]. При этом Крестинский намеренно обращался не к послу Дирксену, а к военному атташе с тем, чтобы его
«заявление и предостережения были обязательно переданы в Берлин и по военной линии»[447].
Другими словами, терпение в Москве было уже на пределе. И оно лопнуло. Спустя несколько дней, 8 апреля 1933 г. в Москву прибыл первый французский военный атташе полковник Мендрас, дружески принятый Ворошиловым, Егоровым и Литвиновым[448].
Гитлер, пытаясь удержать Москву от сближения с Францией, предпринял очередной жест в сторону СССР — 13 апреля 1933 г. уже после роспуска райхстага ратифицировал Московский протокол от 24 июня 1931 г. о продлении Берлинского договора о ненападении и нейтралитете. Но поезд уже ушел. 7 мая 1933 г. Крестинский, стоявший весьма близко к «центру выработки политических решений» Советского Союза (и даже жил в Кремле), секретным письмом ориентировал полпреда в Берлине Хинчука о том, что ратификацию протокола и обмен ратификационными грамотами[449] правительство Гитлера старается использовать для того, чтобы
«пробить брешь в отношениях между СССР, с одной стороны, Францией и Польшей — с другой <…>. В тех же целях, противодействия сближению между нами и Францией, гермпра постарается использовать предстоящий на днях приезд сюда генерала Боккельберга, ведающего вооружением рейхсвера».
«<…> Во Франции и в Польше совершено спокойно отнесутся к тому, что состоялась ратификация давно подписанного протокола, ратификация, фактически не вносящая ничего нового в советско-германские отношения. Я не боюсь поэтому внешнеполитического вреда (sic!) от вступления Московского протокола в силу»[450].
Такие слова из-под пера одного из активнейших поборников и проводников «рапалльской политики», коим был Крестинский, означали только одно: отношение политического руководства СССР в пользу отхода от стратегического сотрудничества с Германией было уже определено, и нужен был лишь приемлемый повод. Тем не менее визит военной делегации Боккельберга в СССР 8 — 25 мая 1933 г. был проведен с большой помпой и, по свидетельству Хильгера, «в прежнем духе согласия и доброй воли»[451]. В ходе подготовки визита Берзин еще 29 марта 1933 г. представил обширный план показа военной промышленности Боккельбергу с указанием конкретных объектов. Документ Ворошилов переадресовал Сталину, сопроводив его припиской:
«т. Сталину. В порядке взаимности приходится немцам показывать и заводы и кое-какие воинские части. Если нет возражений, я дам соответствующим лицам, указания сопровождающим лицам как себя держать при объезде «гостем» нашей страны. Ворошилов»[452].
Сталин не возражал.
Боккельберга принимали Ворошилов, Егоров, Тухачевский. По программе визита ему были показаны школа летчиков в Каче, ЦАГИ, авиационный завод ГАЗ № 1 (бывший завод Дукса) производительностью 60 самолетов в месяц, ремонтные артмастерские в Голутвине, химкомбинат в Бобриках, Тульский оружейный завод, тракторный завод в Харькове, авиазавод в Александровске, оружейный завод в Калинине. Он побывал в Севастополе и на Днепрогэсе.
Боккельберг отнесся внимательно к высказываниям Тухачевского относительно авиации и танков:
«Для того, чтобы Германии выйти из затруднительной политической ситуации, он желает ей как можно скорее иметь воздушный флот в составе 2000 бомбовозов».
«Наилучшим средством против танка является танк <…>».
Вывод, который сделал Боккельберг в своем отчете по визиту, был следующим:
«Совместная работа с Красной Армией и советской военной промышленностью, учитывая грандиозность советских планов, крайне желательна, не только по военно-политическим соображениям, но и по военно-техническим»[453].
13 мая 1933 г. на обеде у Дирксена по случаю визита присутствовал почти полный состав Реввоенсовета СССР (Ворошилов, Тухачевский, Егоров, Буденный, Орлов, а также Корк, Ефимов, Меженинов, Сухоруков). Царило приподнятое настроение. Ворошилов во всеуслышание дал понять свое намерение сохранить связи между двумя армиями[454]. Присутствовавший на приеме Крестинский также отмечал, что
