На другой день после бала я отправился к ней с первым визитом. Она представила меня своему мужу, не отличавшемуся ни молодостью, ни красотой, но зато чрезвычайной обязательностью. По прошествии часа, услышав, что подъезжает карета генерала, она поторопилась сказать мне: “Если граф спросит, предполагаете ли вы ехать в Бонн на бал к электору, отвечайте утвердительно”.
Вошёл генерал, и после обычных любезностей я удалился.
Мне не было ничего известно о бале у электора, но, надеясь, что сей праздник развлечёт меня, я навёл справки и узнал, что это бал-маскарад, на который приглашено всё кёльнское дворянство, а благодаря маскам может войти кто угодно. Я твёрдо решил ехать, полагая, что получил к тому приказание, а поскольку милая дама также собиралась туда, можно было надеяться на какой-либо счастливый случай. Желая елико возможно оставаться инкогнито, я положил себе отвечать на все вопросы в том смысле, что особливые причины не позволяют мне принять участие в сём празднестве.
Под вечер в день бала я выехал в почтовой коляске, имея при себе два домино, и, добравшись без промедления до Бонна, нанял комнату, где облачился в одно из них, а потом взял портшез, на котором меня доставили во дворец.
Я без затруднений вошёл и, никем не узнанный, принялся разглядывать всех кёльнских дам. Красавица моя сидела за фараоном и понтировала по дукату. С удовольствием узнал я в банкомёте графа Вериту — веронца, с которым познакомился ещё в Баварии. Его скромный банк не превосходил пятисот или шестисот дукатов, а всех понтёров, включая и женщин, было не более дюжины. Я встал рядом с моей дамой, и банкомёт подал мне колоду, чтобы снять карты. Видя мой отрицательный жест, соседка моя сделала это без дальнейшего промедления сама. Я поставил десять дукатов на одну карту и проиграл четыре раза подряд.
Та же неудача и во второй талии. В третьей никто не пожелал снимать, и обратились к генералу, который сам не играл. Мне показалось, что его рука будет для меня счастливой, я поставил пятьдесят дукатов на одну карту и выиграл. В следующей талии я удвоил ставку и сорвал банк. Вокруг сразу же столпились любопытные, но, благодаря удаче, мне удалось скрыться.
Я возвратился в Кёльн достаточно рано, чтобы успеть во Французскую Комедию, а поскольку у меня не было своего экипажа, пришлось нанять портшез. В театре я увидел графа Ластика, который один сопровождал мою красавицу. Я счёл это благоприятным знаком и подошёл к ним. Она тут же принялась рассказывать мне с печальным видом, что генерал почувствовал себя больным и принуждён лечь в постель. Когда через несколько минут г-н Ластик вышел, она оставила свой тон притворной печали и с изысканной любезностью наговорила мне с тысячу комплиментов.
— Генерал, — сказала она, — слишком много выпил. Он завистливый грубиян и оскорбил меня, когда я стала защищать вас.
— Почему бы вам не прогнать его, сударыня? Этот мужлан не годится для того, чтобы служить такой замечательной красавице.
— Уже поздно, мой друг. Иначе им завладеет одна женщина.
— Ах, почему я не знатный вельможа! Но пока должен сказать вам, что я болен много серьёзнее, чем Кетлер.
— Надеюсь, вы шутите.
— Совсем нет. Ежели не выкажете вы человеколюбия и не доставите мне единственно возможное лекарство, я уеду отсюда несчастным до конца своих дней.
— Задержитесь. Поверьте, я не забываю о вас, но найти подходящий случай очень трудно.
— Если сегодня вечером генерал не пришлёт за вами карету, я мог бы, не нарушая благопристойности, отвезти вас.
— Молчите, у вас нет кареты, и лучше отвезу вас я. Мысль хороша, но нужно, чтобы это не выглядело нарочно подстроенным. Вы проводите меня до кареты, я спрошу, где ваша, а вы ответите, что у вас её нет. Тогда я приглашу вас и довезу до трактира. Езда займёт только две минуты, но в ожидании лучшего и это уже кое-что.
Я ответствовал ей лишь взглядом, который с живостью выразил, сколь опьянила меня открывшаяся надежда.
Пьеса, отменно короткая, показалась мне растянутой на целое столетие. Наконец занавес упал, и мы пошли к выходу. У подъезда она спросила всё, как было договорено, и, когда я ответил, что у меня нет кареты, сказала: “Я еду к генералу справиться о его здоровье. Если это не покажется вам слишком долгим, на возвратном пути я могу довезти вас”.
Мысль была восхитительна — нам предстояло дважды пересечь весь город, и это оставляло уже не так мало времени, К сожалению, экипаж был открытым, а луна светила прямо в лицо. В этот вечер я не мог назвать её покровительницей влюблённых. Мы сделали всё, представлявшееся возможным, но, по существу, это было почти ничто. Подобная игра вызвала у меня лишь отчаяние, хотя моя прелестная спутница с величайшим рвением содействовала моим усилиям. В довершение неприятностей дерзкий кучер из любопытства несколько раз оборачивался в нашу сторону, и это вынуждало нас умерять свои движения. Часовой сказал, что Его Превосходительство никого не принимает, и мы радостно повернули обратно. Теперь луна светила уже в спину, и любопытство кучера было не столь стеснительно. Мы устроились несколько лучше, но мне казалось, что лошади прямо-таки летят по мостовой. Я счёл необходимым задобрить возницу на отучай, если бы оказия повторилась, и, выходя, дал ему дукат.
Возвратился я изнурённый и несчастный, но влюблённый более прежнего, тем паче красавица вполне убедила меня, что не ограничится одной только податливостью и страсть её нисколько не уступает моей. В подобных обстоятельствах я решил не уезжать из Кёльна, не испив с этой воистину божественной женщиной полную чашу наслаждений. А это, как мне казалось, могло произойти лишь когда генерала не будет в городе.
Назавтра в полдень я отправился в резиденцию Его Превосходительства, дабы расписаться в книге посетителей, но день оказался приёмным, и я поднялся. Дама моя была тут же.
Я обратился к генералу с приличествующим обстоятельствам комплиментом, но грубый австрияк отвечал лишь холодным наклоном головы. Вокруг стояло много офицеров, и спустя четыре минуты я сделал общий поклон и удалился. Сей неотёсанный болван не выходил из комнаты три дня, и моя дама не появлялась в театре, так что я был лишён удовольствия видеть её.
В последний день карнавала Кетлер пригласил многочисленное общество на ужин, за которым должен был последовать бал. Я отправился в театр, дабы свидетельствовать почтение моей милой даме, и когда взошёл в её ложу, она, улучив минуту, спросила:
— Генерал пригласил вас?
— Нет.
— Как! — воскликнула она с негодованием. — Вы не приглашены? Но вам всё равно нужно быть там.
