– Знаю. Вы, вновь вступающие в жизнь, все это устроите.
– Да, устроим, – гордо сказал Николай.
Кратный говорил:
– Может быть, и России не будет, – но что же нам печалиться? Эти ясные звезды и эта река, и весь русский пейзаж останутся. И соловей весною. И сладкая девичья любовь. Все вечное, все заветное. И наш великий, славный, могучий, прямой, ясный и яркий язык. Может быть, на этих берегах будет звучать немецкая речь, – но наречие наше, на котором написаны такие прекрасные книги и будут написаны еще другие, не менее прекрасные, это наречие не забудется. Как изучают теперь языки латинский и греческий, так школьники будут изучать русский язык, и молодые ученые будут вникать в его гибкие красоты. И пока живет человечество, не забудется наш язык.
Николай слушал его с удивлением.
– Папочка! Что ты говоришь! – горестно воскликнула Верочка.
Далия засмеялась.
– Очередной парадокс! – сказала она.
Ее голос прозвучал более резко, чем бы она хотела.
– Почему вы говорите, что России не будет? – спросил Николай.
– Нет у нас воли к власти, к государствованию, – говорил Кратный. – И нет воли к войне, к победе.
– С такими порядками и не может быть победы.
– Порядки порядками, но люди… Вот рядом с Россиею – Германия. Рядом с нами живет народ честный и трудолюбивый, живут люди, которые знают, чего хотят, и знают, как достигать своих целей. Что мы можем поставить против их? Миллионы слабых воль, зевот и потягот? И что порядки! Разве такое большое множество людей может быть угнетено малым числом притеснителей?
– Ну, механика сложная, – возразил Николай.
Переправились. Простились с Николаем. Он сел в лодку и поехал на ту сторону. Тьма проглатывала плеск его весел.
Кратные шли домой.
Плотовщики встретились. Три полупьяные, озорные парня. Что-то несли в узле. Их наглый смех, казалось, будил ночной трепет осинок.
– Пойдем скорее, – испуганно шептала Далия.
Когда подходили к дому, Гука и Мика побежали вперед. Скоро из темноты послышались их испуганные крики.
– Воры были, – кричал Гука.
– Ставня сорвана, – кричал Мика.
Возбуждение, почти радостное, было в их голосах. Приключение почти радовало мальчишек.
– Я говорила, я говорила, – сердито повторяла Далия, точно упрекая кого-то, и ее серые глаза потемнели.
И, как всегда, Кратный, сбитый с толку ее сердитым голосом, почувствовал себя в первую минуту неловко, словно он был виноват в чем-то.
Поспешно вошли в дом. Зажгли свечи. Обежали все комнаты.
Воры, видно, пробыли недолго. Унесли со стола ярко-желтую, кустарную скатерть и самовар, кое-что из одежды Кратного.
Мальчишки выскочили в сад.
– Куда вы? – окликнула Далия.
– Догнать их, – возбужденно и радостно кричали мальчишки. – Они далеко не успели уйти.
Но Далия удержала мальчишек.
– Нельзя, – говорила она. – Их здесь все боятся. Совсем дикие люди. Они во всех домах воруют, и никто не смеет их удерживать.
– А мы удержим, – сказал было Гука.
Но пришлось остаться, – уж очень настойчиво закричала Далия:
– И думать не смейте. Сейчас же идите в дом.
– Но где же Паша? – спросила Верочка. – Не убили ли ее?
Мальчишки побежали за Пашею. Скоро она пришла, заспанная и тупая, зевая и морщась. Она, конечно, ничего не слышала.
Долго продолжались взволнованные разговоры.
Всю ночь не спали. Мальчишки побежали за урядником. Было свежо и росисто, трава была мокрая и веселая. Мальчишки сняли башмаки и чулки и оставили их на скамье под окнами маленькой дачи. Кратный, Далия и Верочка легли спать.
К уряднику трудно было достучаться, трудно было его разбудить. Наконец, мальчишки растолковали ему, в чем дело.
– Сейчас приду, – сказал урядник.
Но по его сонному и равнодушному лицу было видно, что это «сейчас» растянется надолго. Мальчишки пробовали торопить его. Он угрюмо сказал:
– Я не собака. Дайте чаю напиться.
Только что успели заснуть – пожар. Мальчишки, видя, что урядника не дождаться, побежали домой. Из-за деревьев увидели они дым и бледное на безмятежно-синем утреннем небе пламя. Мальчишки побежали быстрее, и скоро было видно, что это горит кухня при их даче.
Верочка, Кратный и Далия вытаскивали что-то из дому. Паша стояла и выла. Изба горела, как костер, весело и прямо подымая над собою золото огня и тяжелые клочья черного и белого дыма.
Прибежали Балиновы. Соседи. Дача начала дымиться. Гука спросил у отца:
– Где твоя рукопись?
– Бог с нею, – сказал Кратный.
Мальчишки бросились спасать рукопись.
Выбежали, когда уже крыша горела.
Дача сгорела. Мужики пришли поздно. Стояли, почесываясь и пересмеиваясь. Когда уже дача догорала, приехала пожарная вольная дружина с фабрики.
Очевидно было, что кто-то поджег.
Приютились пока у Балиновых. Кратный говорил тихо:
– Между прочим, сгорела моя книга. Пора уезжать.
– Как же с книгою?
Кратный пожал плечами и сказал почти спокойно:
– Придется писать заново. Но теперь все же меньше работы. Все уже обдумано. Года полтора понадобится.
Верочка смотрела на отца с удивлением.
– Папочка, – сказала она, – да ведь мальчишки всю твою рукопись вытащили. Она цела, – разве ты не помнишь?
Кратный провел рукою по лбу.
– Странно, что я это забыл, – сказал он. – У меня голова очень болит.
И вдруг ему как-то странно стало весело. Обыкновенность его детей явилась ему в совсем новом освещении. Он думал: «Я забыл об этом, потому что мальчишки сделали это совсем просто, как дело очень обыкновенное. И Верочка напомнила мне это без всякого особенного подчеркивания. Простая фактическая поправка. Даже не сказала „спасли“. Просто „вытащили“. Что ж, пожалуй, эти совсем обыкновенные мальчишки, когда подрастут, смогут всякое дело сделать как простое и обыкновенное. Умрет, может быть, романтизм громких подвигов, поблекнут торжественные лозунги, но зато будет строиться совсем иная, не наша, простая, прочная, по-своему счастливая жизнь. Если доживем, посмотрим».
Но теперь все же было здесь жутко, неуютно, чуждо. Ульяна пришла днем и говорила, что в Кобылках можно дешево нанять избу на остаток лета. Но Далия не хотела оставаться.
– Скорее, скорее в город.
Наскоро укладывали то, что осталось от пожара. И все эти дни были как во сне. Балиновы тоже заторопились уезжать. Наталья Степановна говорила:
– Я без вас здесь ни за что не останусь.
Уезжали в один день, рано утром, ехали на дачном пароходике до города, чтобы там сесть в поезд.
Бледный фабричный, обсыпанный фарфоровою мукою, стоял зачем-то на пристани и творил сурово:
– Дачнички налегке.
Прибежала Рашка. Она оживленно говорила с детьми, набравшимися на берег со всех окрестных изб, и злорадно смеялась:
– Скатертью дорога.
Но когда дачники подходили ближе, она делала приветливое лицо и говорила:
– Пожили бы еще немного. Погода больно хороша.
– Да и ты хороша, Рашка, – отвечал Гука.
Рашка смотрела на него исподлобья, не зная, смеется он, говорит ли правду. Немного сбитая с толку и от застенчивости наглая, она опять принималась смеяться.
Ей было радостно, что можно будет развесить дома по стенкам все открыточки с видами Волги и чужедальних городов, – никто чужой теперь не увидит, не станет отнимать. А гости будут ей завидовать. За это лето открыток у нее набралось так много, что она обещала поделиться ими с подругами.
– Пусть только они уедут, – шептала она, сверкая зверино-белыми зубами.
И подружки, трепаные, веселые девчонки, смотрели на нее жадными, заискивающими глазами и льстили ей.
Когда уехали дачники, пришли фабричные и деревенские ребятишки и принялись хозяйничать как умели.
Все здесь было для них чужое, им не жаль было обламывать яблони и кусты шиповника. Вокруг дач росли горы мусора.
А в городе у Кратных начались по-прошлогоднему городские разговоры и толки, суета и смятение. Мелькание бесед и дел, быть может, и нужных, – кто это оценит? И день за днем, и все сочтенные дни до предела, нам и теперь все еще не совсем ясного.
Колебание стен*
– Наш дом – потрясучий, – говорил Никодим Борисович Сковородищин, – мимо телега едет, а он весь трясется.
Сковородищин сидел в гостях у полковника Лакиновича и кутал в плед зябкие плечи. Он был человек маленький и хрупкий и служил в одном тихом месте. Хотели взять его в солдаты, да в лазарете отлежался.
Все гости полковника Лакиновича и сам Лакинович (математик), и его жена, и его шесть дочерей (три в очках, три в пенсне), – все были очень милые, слушали Сковородищина с сочувствием и очень любили и жалели его и его жену, Евгению Тарасовну, – она сидела здесь же, улыбалась снисходительно и смотрела на мужа, как большая на маленького. А была она такая же маленькая и хрупкая, как муж. Только она была красивая, и брови у нее лежали крутыми дужками, а Сковородищин красотою не хвастался, и брови у него давно уже атрофировались.
