Главный дом прогорел, остались только стены. Зато правое крыло уцелело, оттуда из зала сейчас выносили убитых. Кровь замывать не стали, просто набросали охапок свежей соломы. Уцелевшие столы и лавки собрали, расставили, побитые вышвырнули, Челядь Савигорда торопливо носила из подвалов вино и еду, униженно прислуживая победителям.
Под ногами еще хрустели остатки побитой посуды, но их заглушила победная песнь.
— За что? — спросил Фарамунд потрясенно. — За что ее... так?
Его шатало, могучая рука Громыхало держала его за плечо. Голос сочувствующе пробубнил в самое ухо:
— Говорят, он настаивал на женитьбе... а она сразу и наотрез... Да еще и...
— Что?
— Посмеялась.
— Лютеция?
— Челядь говорит, что вроде бы сказала ему прямо в глаза... да еще в присутствии слуг, что он мизинца не стоит того, кого назвал разбойником...
Из груди Фарамунда вырвался горестный вопль:
— Она такое сказала?
— Да, — буркнул Громыхало. — Не представляю, зачем.
— Зачем? Ну, зачем?
Громыхало хмыкнул:
— Гордая... Наверное, так подумала...
— Зачем, — повторял он потрясенно, — зачем она это сделала?
— Да, зачем... Ее гордость, гм... А этого зверя задело! Говорят, даже не стал пробовать подарками... а сразу, как привез... в каменный мешок!.. сломить, наказать, заставить...
От факелов на стенах шел едкий дым, плавал сизыми кольцами, свода уже не видно, глаза щиплет, в горле першило. Мясо жарили сразу на двух огромных вертелах и в камине, где-то подгорело, едкий запах заполнил зал, смешивался с вонью от немытых мужских тел, запахами пива и конского навоза.
На помосте накрыли отдельный стол для рекса и его военачальников. Слуги поставили блюда с мясом, рыбой, сыром, принесли караваи пресного хлеба. Вино принесли в тонкогорлых кувшинах, а пиво прикатили в бочонках.
Фарамунд почти не замечал, что ест. В голове по-прежнему пульсировала тупая боль. При каждом движении в виски вонзались острые ножи. Вино казалось пресным, как вода, а вода отдавала болотом.
— Пируйте, — велел он мрачно. — Я на свежий воздух...
— Дыму наглотался, — сообщил Громыхало, как сделал открытие. — Еще пару дней поболит, сблеванешь разок-другой, и все наладится.
— Все?
— А вот то, что и Савигорда сумел заломить, — добавил в спину Вехульд, — об этом петь будут!
Они еще не знают, мелькнуло в голове Фарамунда, как погиб Савигорд... Что у него повернулось в голове или в груди, когда вдруг решил подставить спину под падающие балки?
Свежий воздух ударил в лицо. Здесь, во дворе, тоже запах гари, горящей плоти, но ветерок все уносит, вымывает двор. Он чувствовал, как в голове чуть посветлело, а тошнота осела в глубины, затаилась.
Возле повозки стоял Рикигур, отгонял всех, кто подходил слишком близко. Дощатая дверца иногда вздрагивала, Фарамунд стискивал кулаки, представляя, как сжимает пальцы на горле Савигорда.
В распахнутые врата влетела на горячем, быстром, как ящерица, коне стройная девушка с черными распущенными волосами. Копыта простучали весело, задорно, а Клотильда, на полном скаку почти лежала на конской гриве. Глаза ее блестели как звезды, а щеки полыхали маковым цветом.
— Госпожа нашлась? — вскрикнула она счастливо. — Где она?
За ней в бург на полном скаку ворвался запыхавшийся воин, которому Фарамунд велел следить за Клотильдой и не пускать ее близко к опасным местам.
Спазмы в груди не дали ему ответить. За его спиной появился мрачный, как ночь над болотом, Громыхало, буркнул несчастливо:
— Вон там... в повозке.
Клотильда негодующе воскликнула:
— Одна?
Конь под ней встал на дыбки, развернулся на задних ногах. Громыхало крикнул вдогонку:
— Там за ней присматривают...
Клотильда соскочила возле повозки, конь сразу отбежал, шмыгнула вовнутрь. Через мгновение оттуда вывалилась женщина благородной крови, словно ей дали пинка. Мгновение она лежала ошеломленная, потом ее подхватили проходившие мимо гогочущие воины, уволокли, на ходу задирая платье.
— Клотильда в ней души не чает, — сказал Громыхало неуклюже. — Она ее быстро поставит на ноги...
— Собрать всех лекарей, — велел сквозь зубы Фарамунд. — Всех колдунов, знахарей, чародеев, всю эту дрянь, что... и положить перед ними на стол горку золота и обнаженный меч. Они поймут!
Не в силах ждать, он тихонько подошел к повозке. Оттуда доносился ласковый убеждающий голос Клотильды, Лютеция вскрикнула лишь однажды, но так жалобно и обреченно, что у Фарамунда заныло сердце. Он прикусил палец, ощутил, как в глазах скапливаются слезы.
Лютеция металась в жару, бредила. Лицо ее блестело, смазанное маслом, Клотильда бережно снимала струпья. Сейчас нежная кожа была в красных пятнах, глаза ввалились. Иногда она поднимала набрякшие веки, ее взгляд скользил по стене, встречался с любящим взглядом служанки, но в зрачках ничего не отражалось. Фарамунд приоткрыл дверцу, впуская больше света.
Клотильда прошипела с ненавистью:
— Что они с нею делали?.. Что делали?.. Рекс, убей их всех!.. Всех убей! Они все здесь виноваты!
Он не мог ответить, опять всего затрясло. Сердце заболело так сильно, что невольно ухватился за грудь, как будто зажимал рану.
— Как... она?
— Прикрой дверцу плотнее!.. Она такая слабенькая, ее любой ветерок погубит.
— Она хоть узнает тебя? — спросил шепотом Фарамунд.
— Нет. Уходи, рекс...
— Я совсем тихо, — пообещал он.
— Зря. Мне приходилось однажды кормить насильно больную маму... Тебе лучше не смотреть.
Он не смог смотреть, как ее кормят насильно, держа за голову и разжимая челюсти, закусил руку до крови. Из глаз покатились крупные слезы, а из груди вырвались хриплые рыдания.
Боль и страдание выплеснулись в припадок дикой ярости. Он схватил меч, ринулся обратно в бург. Челядь уже выползла из нор, суетилась, пытаясь услужить новым хозяевам. Он носился как безумный, убивал всех, а когда в третий раз пронесся по переходам и никто не пал от его меча, закричал страшным голосом:
— Громыхало!.. Вехульд!.. Где родня этого Савигорда?
Появился Унгардлик, крикнул опасливо издали:
— Их держат в сторожевой башне!
— Вывести во двор! Сейчас же!!!
Хмурое небо пропустило луч солнца. На освещенный двор из башни вытащили испуганных жен Савигорда, его детей, начиная от трехлетних и до подростков. С ними гордо шла старуха, высокая и прямая, со следами былой красоты. По осанке Фарамунд догадался, что это мать бывшего властелина бурга и всех окрестных земель.
Их вывели на середину двора. Женщины пугливо овечились, только старуха смотрела надменно и вызывающе. Ее лицо было бледным, но в глазах Фарамунд видел ненависть и презрение.
Ярость захлестывала ему мозг, разламывала череп. Сквозь грохот в ушах он сам с трудом расслышал свой искаженный голос:
