разгонял милицию Временного правительства, отстреливался от монархистов.
После мятежа, когда работал в Коллегии по борьбе с контрреволюцией, с наганом шел на банду Толканова, арестовывал офицеров-перхуровцев в Росове, патрулировал по ночам улицы Заволжья.
Надеялся Тихон и в губчека получить это надежное, испытанное оружие. Однако Лобов, открыв сейф, положил на стол автоматический девятизарядный пистолет системы Маузер с гравировкой и перламутровой инкрустацией на рукояти.
— Узнаешь? — кивнул он на пистолет. — У начальника перхуровской контрразведки в Волжском монастыре взял. Еще тогда решил: будешь работать в чека — отдам тебе.
Тихон неуверенно взял пистолет. Плоский и гладкий, он удобно лежал в ладони, но покоробило, что принадлежал пистолет Сурепову.
— Может, мне лучше наган?
— Наган — оружие хорошее, но это посерьезней будет. Бери, пока я добрый, не пожалеешь.
Но Тихон по-прежнему смотрел на пистолет с сомнением.
— Сурепов из него наших людей стрелял, а вы его мне...
— Вон ты о чем, — протянул Лобов. — Служил контрреволюции — пусть теперь революции послужит. Последний раз спрашиваю — берешь или нет?
— Ладно. Может, за убитых Суреповым расквитаюсь.
— Вот это другой разговор, это по-мужски. Устройство знаешь?
— Сурепов рассказать не успел, — буркнул Тихон.
— Ну, тогда смотри...
Разобрав и собрав пистолет, Лобов показал, как его заряжают и разряжают, потом отпустил Тихона потренироваться наедине. А через час опять вызвал к себе и устроил настоящий экзамен:
— Сколько пружин в пистолете?
— Восемь: боевая, возвратная, двойная, спусковая, запорная...
— Хватит. Деталей сколько?
— Тридцать одна: ствол, кожух-затвор, магазин, рама, ударник, целик, отражатель...
Лобов перебил парня:
— Учиться бы тебе с такой памятью в Демидовском лицее.
— Сгорел лицей в мятеж. Да и не до учебы сейчас.
— Сгорел — новый построим. — Лобов вынул карманные часы фирмы «Лонжин», щелкнул крышкой: — Теперь разбери и собери, я время засеку.
Справился Тихон и с этой задачей. Достав из сейфа коробку с патронами, Лобов повел его в подвал — здесь чекисты устроили небольшой тир. От сырых, позеленевших стен тянуло холодом, выстрелы в узком и низком коридоре раздавались оглушительно, словно в металлической трубе.
Первый магазин выпустил Лобов — все пули попали в центр мишени.
— Ну, мне так не суметь, — завистливо сказал Тихон.
— Не научишься — тебя изрешетят. Враги у нас с тобой опытные, на живых мишенях обученные.
Лобов оставил коробку с патронами и ушел.
Первые пули почти все легли ниже мишени. Тихон зарядил еще магазин. Теперь пули ложились выше, но увеличился разброс. Из подвала поднялся, продрогнув до костей, когда фанерная мишень с черным кругом стала двоиться в глазах.
Вечером Лобов отвел его в Никольские казармы, где разместился чекистский отряд внутренней охраны ВОХР, устроил на ночлег. А утром их вызвал к себе Лагутин.
В кабинете председателя губчека голо, неуютно. На огромном письменном столе с зеленым сукном сиротливо стоит чернильница-непроливашка и блюдце с окурками, в углу квадратной комнаты — несокрушимый мюллеровский сейф, на нем фуражка со звездочкой.
За окном, выходящим во двор, дырявые крыши сараев, побитые шрапнелью кирпичные особняки, колокольня со сквозными проемами. На стене над столом от руки написанное объявление: «Рукопожатия отменяются», — в городе свирепствовал сыпной тиф. Однако «взаимное перенесение заразы», как писали в местной газете, продолжалось.
Вид у Лагутина озабоченный, широкоскулое лицо желтое от недосыпания. Когда, здороваясь, выходил из-за стола, сильно прихрамывал. Спросил начальника иногороднего отдела, не передумал ли он выпустить поручика Перова на свободу.
— Нет, не передумал, — твердо ответил Лобов. — А что случилось? — почувствовал он в вопросе какую-то недоговоренность.
— Казанские чекисты нашли протоколы показаний Барановской в штабе чехословацкой контрразведки. Она на нервом же допросе рассказала о задании, которое ей дали здесь.
— Я был против вербовки Барановской.
— Почему же сейчас настаиваешь на подобной операции?
— Перов — честный человек, просто запутался.
— Гражданская война — это классовая борьба, а поручик — представитель враждебного класса, это надо учитывать в первую очередь! За случай с Барановской я с себя ответственности не снимаю, хотя инициатива была и не моя, а московских товарищей. И не хочу повторять эту же ошибку с Перовым.
— Барановская арестована? — спросил Лобов.
— После освобождения Казани ее нашли на улице убитой, кто убил — до сих пор не выяснили. Возможно, случайная смерть, а может, и нет. В Казани актриса выдала контрразведке агента ВЧК. Точно так же мы подвергаем риску того, кто будет на связи с поручиком. — При этих словах Лагутин выразительно посмотрел на Тихона. — Короче, я хочу сам поговорить с ним...
Перов изменился: весь был какой-то квелый, сонный, взгляд потухший, тоскливый, руки за спиной.
Лагутин поморщился, внешний вид офицера ему не понравился.
— Мне передали, вы согласились сотрудничать с нами. Почему вы пошли на это?
Поручик поднял голову, усмехнулся:
— С кем имею честь разговаривать?
— С председателем губчека. Такой собеседник вас устраивает?
— Вполне! Я хочу жить — такой ответ вас удовлетворяет?
— Не совсем. Судя по вашему послужному списку, которым мы теперь располагаем, на фронте вы за жизнь не цеплялись, в атаки шли в первых рядах.
— Одно дело погибнуть от германца, иное — от русского мужика... Есть у меня и другие соображения, но они вряд ли убедят вас сейчас, когда я под арестом.
— Было бы интересно их выслушать все-таки.
Перов ответил резко, прямо глядя в лицо председателя губчека:
— Я не сторонник ваших идей, но понял, что бороться с большевиками — это идти против здравого смысла... Я не хочу быть врагом России, русского народа. Вот вкратце и все мои соображения...
Поручик оказался с гонором и чем-то начинал Лагутину нравиться. Попросил повторить, какое задание дал ему Перхуров.
— Он назвал мне три явки, где я мог бы обосноваться в случае поражения мятежа. Потом устроиться на работу в какое-нибудь учреждение и ждать связного. Других заданий мне не давали.
— А как бы связной узнал, в какой из трех квартир вы устроились?
Перов пожал плечами.
— Перечислите явки.
— Деревня Росово, дом Валова. Семеновский спуск, дом четыре, квартира восемь. И последняя — улица Духовская, сорок.
— Пароль везде один и тот же?
— Да. «Случайно не у вас остановился Синицын из Углича?» Отзыв: «Синицын у нас, проходите».
— И все-таки я вас не понимаю, поручик. Перхуров, видя, что дело проиграно, бежит из города, а вы опять лезете на рожон. Чтобы на такое решиться, надо быть, простите, круглым идиотом или же ярым, убежденным врагом советской власти. На первого вы не похожи.
— Я офицер. Мне дали приказ, я должен был его выполнить хотя бы ценой собственной жизни.
— Это не вяжется с заявлением, что вы согласны сотрудничать с нами ради спасения жизни.
— Время для размышлений было. Ваши сомнения тоже разделяю — выпустите, а я сбегу...
Лагутин приказал увести поручика. Когда за ним и конвоиром закрылась дверь, хмуро посмотрел на Лобова. Тот понял, что хочет сказать предгубчека:
— Я бы не поверил Перову ни на грош, если бы он стал уверять нас в преданности советской власти. Сейчас он ведет себя так, как на его месте повел бы себя ошибавшийся, но честный человек: хотите — доверяйте, не хотите — ваша воля.
— И все равно — нет у меня полной уверенности в искренности Перова. Смерти не боится, а уверяет, что о своей шкуре заботится — вот где неувязка. А ты, Тихон, как думаешь?
Вопрос застал парня врасплох:
— Я не знаю... В конце концов можно самим проверить явки и дождаться связного. Если других людей нет — я согласен. Здесь, в центре, меня мало кто знает.
— А если связной знает
