— Из-звини… Я н-не чаяно…
Лепечет Липа, выбираясь из-за стола. Это он меня значит, случайно плечом саданул. Гад. Убрать бы пора пистолет от его красной морды, но пусть ещё секундочку постоит, пропотеет от страха получше.
— Осторожней надо, Липа. Здесь Зона. Здесь не в ту строну ластами махнёшь и крышка. — Так и стоит, скрючившись, наполовину из-за стола выйдя. — Иди уже, дурачок.
— Т-ты из-звини…
Бормочет Липа, поспешно убегая в дальнюю комнатку с остатками подземной норы. Мы когда сюда селились, нора на улицу выходила. Одна граната и теперь нора уже никуда не выходит. Там у нас теперь туалет, на время Выброса и когда надо прятаться…
— Зря ты так. Липа хороший. — Наставляю ствол на прелестную мордашку нашей глупышки Лизы. Мгновенно бледнеет, а Нож впервые за весь вечер открывает рот, чтобы хрипло каркнуть два сухих смешка. Улыбается. Не люблю, когда он улыбается, но на него ствол я наставлять уж точно не стану. Одно такое движение, и у меня во лбу появится третий глаз. Нож это не Лиза с Санькой и даже не Димок. Убирая ствол, беру в руки рюмку.
— Рефлекс сработал. Прошу прощения. Давайте, что ли, ещё по одной? — Смущённо и чуточку зло говорю я, и Нож, скотина, выдавливает ещё один свой мерзкий смешок. Вот, что смешного? Здесь если жить хочешь: такие рефлексы на раз-два-три вырабатываются. А я жить хочу. И желательно долго и счастливо. Вряд ли, выйдет, конечно, но — вдруг?
Народ хватает рюмки. Гарри таки развели на тост. Лопочет какую-то чушь о дружбе, о любви, ещё что-то. В общем, полный набор новогоднего бреда, пустого и лишённого смысла здесь в Зоне. Зачем вообще стали отмечать? По старой памяти, видимо. Все мы в детстве любили этот праздник. Все помним что-то хорошее об этих первых днях нового года…
И всё равно, глупость это всё и излишество. Какие праздники здесь? У нас даже ёлки нормальной нет. Та, что в лесу взяли, маленькая, кривая — я даже сомневаюсь, ёлка ли это. Сентиментальность, да, она-то, думаю, нас когда-нибудь и погубит. Впрочем, их, вот Саньку, Лизку, Гарри, Лопуха, Липу — погубит. А вот мы трое как всегда останемся живы. Мы из таких передряг уже вылезали, о коих Лопушок со своей Санечкой даже понятия не имеют…
Липа меня отчего-то боится. Как огня. Вот вернулся даже и сел так осторожно, опасливо косясь в мою сторону. Будто тут не я, а кровосос воплоти сидит… Впрочем, Липа ещё совсем щегол. Он кровососа живьём не видел. И если рядом кого из нас не будет, когда впервые увидит этого монстрика, то тогда он его ещё и в последний раз увидит. И сожрут его, как Алика, месяц назад…
— А я тебе подарок приготовила! — Не сразу понимаю, что это вообще ко мне обращаются. — Вот! На! С Новым Годом! — Санька прям сияет. Она что-то весь вечер сияет. Не к добру. Такого откровенного счастья Зона не прощает. Что это она мне всучила? Коробочка какая-то… И надо же — ленточкой перевязана. — Открывай!
— Ну, зачем… — Отчего-то я даже смущаюсь. Наверное, всё лицо красное: вон они как посмеиваются. Эх, смогли всё же щеглы меня смутить. Ну, ладно, откроем.
— Нравится? — С некоторым беспокойством заглядывает мне в лицо Санька.
Верчу в пальцах эту блестящую фиговину и никак не могу догнать, что это за штука такая и что сие значит? Это что, Саня пошутить вздумала? Так это она зря. Я не Лиза и не её придурковатый Лопушок, я могу и в нос ей двинуть и пристрелить тоже. В моей душе Зона уже успела порыться и многое, что там раньше пышно расцветало, нынче мертво либо окаменело и не используется. Как, например, совесть.
— Что это такое? — Сдерживая агрессивные нотки в голосе, спрашиваю у совершенно потерянной Саньки. Не очень у меня получилось. Санька испуганно ойкнула и прикрыла рот ладошкой. А глазками на пистолет косится, что сейчас в десяти сантиметрах от моей руки и в пяти от потрескавшейся чашки с консервированной сайрой. Боится, что пристрелю. И правильно же она красавица делает! Возьму и пристрелю. Я шуток над собой не понимаю. Как Нож… Надо же. Вот на него мне что-то совсем не хочется походить.
— Это булавка такая. — Дрожащим, испуганным голоском, говорит Саня.
— Булавка? — Верчу в пальцах и теперь соображаю, что эти металлические дужки внизу для того, чтобы приколоть булавку к одежде. — Красивая…
И правда, красивая. Серебряная, с какими-то камушками. И большая, серебро изображает веточку винограда сплошь увитого лозой, а сама булавка снизу, почти и не заметна.
— Спасибо. — Говорю этой дурочке, искренне и с жаром. Не принято тут подарки такие делать. Вот пройдёт год или два и эта же Саня, вполне может пустить мне пулю в лоб, чтобы вернуть по глупости сделанный подарок. Его можно неплохо загнать торговцу и получить по-настоящему нужные вещи — еду, патроны… Но я никогда её не продам. Красивая брошка и подарена от всего сердца. Да… Однажды Санечка придётся мне видимо, дорого заплатить за проявление твоей детской непосредственности. Я знаю сотню человек, способных пришибить меня за эту фиговину, и не знаю ни одного, которому можно её показать и потом не ожидать от него пулю в лоб или лезвие в спину.
— Надень! Надень её! — Совсем счастливая Лизка подпрыгивает на скамеечке и хлопает в ладоши. Улыбаюсь: ну, как тут не улыбаться? Словно школьница. Уже раскраснелась от выпитого и совсем утратила ту напускную серьёзность, над которой мы втихомолку посмеиваемся. Эх, делать нечего, присобачиваю эту брошку-булавку на лацкан плаща. Пусть её! Утром сниму и спрячу в карман. Лиза ещё слишком неопытна, чтобы знать, что уровень твоего благополучия здесь, среди сталкерского общества, может стать прямой причиной твоей быстрой и иногда безболезненной смерти.
— Ой, как красиво смотрится на тебе! — Визжит Санька и уже ни следа недавнего страха, на её милом личике. От них словно тепло какое-то идёт от Лизы и Сани. Удивительно, но я, кажется, чувствую праздничный настрой. Сейчас, тоже буду идиотски лыбиться и хихикать.
Лыбится Нож. Как же легко это гад читает по лицам! Знает, о чём думаю. Точно знает.
Встаю и целую Саньку в щёку, снова говорю спасибо, а эти гады ржут. Даже Липа. С красным от смущения лицом они меня ещё не видели. Ну и пусть их! Даже ругаться не стану. Хорошо мы всё-таки сидим. Будто и правда праздник. Вот, если представить, что серые стены эти на самом деле оклеены обоями, стол наш не из неотесанных и обгоревших досок, как попало сбитых, а обычный, укрытый цветастой скатёркой стол, то вроде бы даже, как будто где-нибудь в Калуге, у меня на квартирке с друзьями сидим. И свечи эти, что сейчас освещают наш домик и что так недёшево мне достались, куплены вовсе не у жирного урода, торговца местного, а в обыкновенном хозяйственном магазинчике… Да. Давненько это было. Калуга. Квартирка. Друзья. Магазинчики обычные… Всё это в прошлой жизни осталось. В другой жизни. В ней на столах не лежали пистолеты, чтобы легко можно было схватить и начать стрелять. Не лежали сразу за спиной автоматы, и не ржал хрипло Нож, убивший как-то сталкера, только за то, что тот ему на ногу наступил. И тогда ещё была ёлка. Настоящая ёлка, с ёлочными игрушками, а не куцый обрубок, из недр смертельно опасного леса Зоны.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
