укрытие, бросил капитана Амата, рисковал во время преследования, в нас стреляли, а теперь… она лупит меня?
– Можно узнать, что с тобой? – Я снова схватил ее; Хлоя хотела опять ударить меня, но я был уже начеку.
– Пусти! – Она пнула меня в голень. Я скорчился от боли, но успел схватить ее снова, не дав ускользнуть. Хлоя дернулась и стала бороться.
Мы упали на землю и покатились по опавшим листьям. Наконец мне удалось придавить ее к земле:
– Хватит! Посмотри на меня!
– Чего тебе? – зло ответила она, но перестала сопротивляться.
– Это я, Хлоя. Это я, – мягко сказал я, вглядываясь в ее глаза.
– Ты? Это уже не ты.
– Думаешь, мне было легко?
– Думаешь, мне было лучше?
– По крайней мере, я ни в чем тебя не обвиняю.
– Наверное, это потому, что я не предала свои идеалы.
– Какие идеалы? Кто тебе рассказал про мои идеалы? Сколько я помню, идеалы еще ни разу меня не накормили, не спасли родителей и не помогли тебе. Это я тебе помог. Идеалы – кратчайший путь к могиле.
– Ну я, по крайней мере, умру со спокойной совестью.
– Но ведь умрешь, дура! Никакая цель, даже самая благородная, не стоит того, чтобы за нее умирать.
Успокоившись на минутку, Хлоя попыталась застать меня врасплох и снова стала биться, как рыба, вытащенная на сушу.
– Пусти, идиот.
– Знаешь что? Давай покажи мне свои идеалы. Давай. Вот перед тобой солдат. – Я отпустил руки, взял свой нож и протянул ей: – Ну!
Хлоя взяла рукоятку и с силой сжала. Приставила лезвие мне к горлу.
– Ну же! Ради твоих идеалов. Давай!
– Ненавижу! Ненавижу! – Она стиснула зубы.
– Почему ты не можешь признать, что рада меня видеть?
Ловким движением Хлоя слегка порезала мне шею. Стало не смешно.
– Ай! Ты с ума сошла? – испуганно закричал я, но Хлоя нисколько не смутилась.
– Это за то, что ты фашист! – И не успел я ничего сообразить, как она резанула меня по руке. – А это за то, что бросил меня!
– Ай!!! Черт, хватит! – Я попытался вырвать нож, но Хлоя полоснула меня по ребрам.
– За то, что нарушил обещание!
– Черт, Хлоя, я уже весь в крови… – Тут она вонзила нож в землю, схватила меня за шкирку, притянула к себе и жадно поцеловала:
– А это за то, что спас мне жизнь…
Я подумал, что никогда не пойму ее, но жаловаться расхотелось. Мы взглянули друг другу в глаза, будто только сейчас снова встретились.
– Я готов стерпеть еще сто порезов, лишь бы снова прикоснуться к твоим губам. И еще сто, если бы знать, что…
– Замолчи уже.
Мы снова поцеловались. И покатились по осенним листьям, лишь временами застывая, чтобы всмотреться друг в друга и осторожно прикоснуться. Мы правда встретились? Что нас теперь ждет? Каждый поцелуй убеждал меня, что это не сон. И что я люблю ее безумно.
Так я влюбился в нее во второй раз.
Но идеальные мгновения потому и идеальны, что никогда не длятся долго. А если бы длились, то были бы уже не идеальны… В глазах Хлои вдруг появилась тоска. Затем рядом послышались шаги, и не успел я обернуться, как ружейный приклад опустился мне на голову, как молот на наковальню.
Когда я открыл глаза, уже смеркалось. Я сидел на земле, привязанный к толстому стволу дерева. Я замерз. Особенно ноги. Форма была на мне, но сапоги и носки с меня сняли, чтобы не убежал. В нескольких метрах я увидел дюжину партизан у костра под полуразрушенными сводами церкви или монастыря, как я догадался по наполовину засыпанному землей каменному кресту рядом с собой. По мере того как глаза привыкали к сумраку, я стал различать людей, собравшихся у огня.
Прежде всего я забеспокоился о Хлое. Что с ней? Но когда мои мысли приняли уже самое мрачное направление, я увидел ее. Она спокойно сидела там, у костра, вместе со всеми и что-то ела. Других женщин не было. Она не сводила с меня глаз, хотя старалась, чтобы окружающие этого не заметили. Кто же они?
Ее сосед заметил, что мы переглядываемся, наклонился к ней и что-то сказал. Потом встал, потянулся и пошел ко мне, продолжая жевать длинную и тонкую колбасу, которую держал в руке. Он смотрел внимательно и вызывающе. Мне до смерти хотелось врезать ему по морде.
– Как ты? Нужно что-нибудь?
– Может, развяжешь?
– Ох, этого, к сожалению, не могу… Начальство не разрешает. А с начальством лучше не ссориться. Я Паскуаль. А ты?
Остальные продолжали болтать и есть у огня, кроме Хлои, которая, казалось, с большим интересом наблюдала за нами.
– Что-то мне подсказывает, что ты знаешь, как меня зовут.
– Хочется от тебя услышать.
– Чтобы понять, не наврала ли она вам?
– Чтобы понять, можно ли тебе доверять. – Он поднес колбасу к моему рту и дал откусить.
Я так и поступил, ухватив большой кусок. Я был голоден.
– Меня зовут Гомер, – сказал я, жуя.
– Ладно, Гомер. Слушай внимательно. Только между нами. Ночью, когда все уснут, я тебя освобожу и ты убежишь.
– Зачем? – Меня бесила его самоуверенность.
– Ты что, не хочешь сбежать? На твоем месте я был бы благодарен.
Хлоя прихлебывала из плошки и поглядывала на нас. Паскуаль понял и улыбнулся:
– Она с тобой не пойдет. Она бы никогда не ушла с фашистским отродьем. Нас тошнит от негодяев в такой форме.
– Единственное, что я сделал, с тех пор как надел эту форму, – спас ее. А ты в своей форме что сделал?
Этот сукин сын слегка постучал мне колбасой по голове:
– Да, она говорила, что ты очень умный.
– Сравнения – неприятная вещь. Особенно для других. Думаешь, я не понимаю, к чему ты клонишь? Я знаю, чего ты хочешь.
– Ничего ты не знаешь! – воскликнул Паскуаль, забываясь. – Но я тебе кое-что объясню, – шепнул он. – Сказать, как меня называют?
– Как же? Не терпится услышать.
– Костолом. Догадываешься почему?
– Могу себе представить…
– Я все равно объясню. – Он снова постучал мне колбасой по голове. – Видишь ли, Гомер, я не такой, как она. Я не так хорошо стреляю и никогда не убиваю с первого раза. Постоянно забываю, что стрелять надо в голову или в сердце. Знаешь, куда я целюсь? В колени. Мне нравится слышать хруст костей. А когда человек корчится на земле, я снова прицеливаюсь не спеша и стреляю. Никто не умирает сразу. Я стреляю пару раз, чтобы они истекли кровью и умерли в этой луже. От этого их дружки начинают нервничать и теряют уверенность.
