Читаем без скачивания Отражение удара - Андрей Воронин

Собственно, это даже не показания, а так… Просит у кого-то прощения, плачет, признается черт знает в чем.

Мы насчитали сорок три эпизода, которые он взял на себя, а потом я ушел — надоело…

— Не понял, — сказал Мещеряков. — Как это — надоело? Что-то на тебя непохоже.

— Тебе тоже надоело бы, — заверил его Сорокин. — Двери он какие-то резал, кошек распинал… Один наш юморист возьми и спроси его: а это, мол, не вы Листьева застрелили? Я, наверное, — говорит, — только не помню.

— Он что, правда псих? — спросил Илларион.

— Шинкарев? — уточнил Сорокин.

— Да нет, юморист этот ваш.

— Да нет, просто дурак.

— А Шинкарев?

— Ну, детальной экспертизы еще не было. Его смотрел наш психиатр. Нашел сильнейший ситуационный психоз и нервный срыв, а насчет остального сомневается. Да и то сказать, как с ним разговаривать, когда он то кричит, то плачет?

Илларион болезненно поморщился, представив себе эту картину.

— В общем, он, наверное, действительно псих, — продолжал Сорокин. Признается во всем подряд. Мы его спрашиваем: милиционера убивал? Убивал, говорит, но где и как — не помню. Помню, как наручники выбрасывал, это да. Где выбрасывал — помнит, на заводских очистных... Нашли мы эти наручники, и еще плащ-накидку офицерскую. Он говорит, что в этой самой накидке пенсионера зарубил. Топором… Топор дома — зазубренный весь, но чистенький, ни капли крови. Или нож этот, с которым его Гранкин на пушку взял. Да, говорит, этим самым ножом я того гомика и зарезал. Как зарезал, не помнит, и вообще понятия не имеет, что это за гомик такой, где живет и как он к нему попал. Так что улик, почитай что, никаких, кроме наручников да вещей этого Козлова, которые мы у Шинкарева в подвале нашли. А их, между прочим, и подбросить могли. В общем, одна болтовня, даже следственный эксперимент не проведешь.

— Очень удобно, — заметил Мещеряков, по собственному почину наполняя рюмки. — Отпираться бесполезно, так он под дурака закосил. Все признает, а доказать вы ничего не можете. Этакий псих-самозванец. Погоди, он вам еще признается, что Освальда застрелил, и тоже не вспомнит, как.

— Очень может быть, — сказал Сорокин. — Он все повторяет, что внутри него якобы кто-то живет-, ну, бред, в общем.

— А, — негромко воскликнул Забродов, — здравствуйте, мистер Хайд!

— Что? — не сразу понял Сорокин. — А, это… Да, сходство есть. Правда, наш психиатр говорит, что такое случается в основном в кино да в художественной литературе. Утверждает, что в жизни он с этим не встречался.

— А что говорит его жена? — поинтересовался Мещеряков. — Он ведь, кажется, женат?

Сорокин быстро взглянул на Иллариона. Забродов выдержал его взгляд, не дрогнув ни одним мускулом лица.

— Женат, — сказал Сорокин. — Жена плачет.

У меня сложилось такое впечатление, что она о чем-то догадывалась… Не могла не догадываться. Все-таки, жили под одной крышей, спали под одним одеялом…

— То есть, — заключил Мещеряков, — теперь вы ей пришьете соучастие.

Сорокин посмотрел на него тяжелым взглядом и медленно покачал головой.

— Не знаю, как твоя, — сказал он, — а моя жена на ее месте поступила бы точно так же.

— Твоя правда, — вздохнул Мещеряков. — Давайте за то, чтобы наши жены не оказались на ее месте.

Он поднял рюмку, и Сорокин с Илларионом последовали примеру.

— Так что, — закусив, закончил Сорокин, — я дал кое-кому распоряжение отрубить ее от этого дела. Что загрустил, Илларион? Считаешь, что я не прав?

— Прав, конечно. Бесспорно, прав. Просто почему-то Репа вспомнился.

— Этот отморозок? С чего бы это вдруг?

— Я же говорю — почему-то. Не знаю, почему.

— А ты от Шинкарева не заразился? Тот тоже ничего не знает.

Мещеряков сдержанно ухмыльнулся и изящно откусил от бутерброда с черной икрой. Илларион вспомнил, как этот лощеный кабинетный полковник в свое время ел тушенку прямо из банки, выковыривая штык-ножом, и тоже ухмыльнулся.

— А что, полковники, — сказал он, переводя разговор на другую тему, не организовать ли нам с вами уху?

— Не организовать ли нам с вами цирроз печени, — пробормотал с набитым ртом Сорокин, который, как и Мещеряков, уже начал ощущать действие алкоголя.

Илларион строго посмотрел на милиционера.

— Я сказал, уху, — повторил он. — Бросьте ваши ментовские штучки, гражданин начальник. Ваш Гранкин сорвал мне рыбалку, я должен наверстать упущенное.

А вам не мешает слегка проветрить ваши начальственные мозги.

— Ну-у, не знаю, — протянул Мещеряков, моментально принимая самый озабоченный вид. — Вообще-то, работы невпроворот…

— Поехали, полковник, — повернулся Илларион к Сорокину. — А этот хмырь пускай дальше сидит в своем кабинете и играет сам с собой в крестики-нолики.

Я такое место нашел!

— Место? — глубокомысленно переспросил Сорокин, энергично жуя. — Один раз ты уже нашел место.

Два дня жмуриков со дна вытаскивали. А, плевать, поехали! Что я жмуриков не видел?

— Никаких жмуриков, — пообещал Илларион. — Готовь удочки.

— А я? — спросил Мещеряков.

— А ты работай. У тебя работы невпроворот.

— Свинья ты, Забродов. Кто твой самый старый друг — я или этот мент? Кто хотел на тюрьму парашютный десант выбросить?

— Хорошо, что не морской, — заметил Сорокин и фыркнул, найдя эту идею очень забавной.

— Да, полковники, — медленно сказал Илларион, обводя обоих взглядом, а вы уже того… Может быть, хватит?

— Ничего подобного, — сказал Мещеряков. — Кто хотел напиться, как зюзя? Вот и давай, а то — «хватит»…

Прошел еще час, прежде чем полковники, наконец, засобирались по домам. Оба были непривычно пьяны, да и сам Илларион чувствовал, что давно уже не был в таком состоянии, как сейчас. Когда Мещеряков и Сорокин, кое-как попав руками в рукава, принялись выяснять, где чья шляпа, раздался звонок в дверь.

Илларион сделал удивленное лицо и открыл дверь, благо стоял рядом с ней. Хмель мгновенно улетучился, потому что на пороге стояла Алла Петровна Шинкарева.

— Здравствуйте, — негромко сказала она, нервно тиская прижатый к груди томик Честертона. — Простите, я, кажется, не вовремя… С возвращением вас. Здравствуйте, — повторила она, увидев Сорокина.

Сорокин в ответ неловко поклонился, тоже трезвея буквально на глазах. Илларион со стыдом подумал, что от них троих наверняка с чудовищной силой разит спиртным, и посторонился.

— Входите. Здравствуйте…

— Так, — оживился Мещеряков, никогда не видевший ни Шинкарева, ни его жену, и потому не уловивший драматизма ситуации, — так-так-так… Вот, значит, как, Забродов? Так, да? Иметь таких знакомых и скрывать их от друзей? Разрешите представиться…

— Андрей, — негромко сказал Сорокин, — кажется, ты забыл на столе сигареты.

— Надо забрать, — нахмурился Мещеряков, — а то здесь полон дом маньяков…

Алла Петровна вздрогнула, как от удара хлыстом.

— Я буквально на секунду, — торопливо сказала она. — Вернуть книгу. Вот…

— Спасибо, — сказал Илларион. — Не обращайте на нас внимания. Три пьяных солдафона… Я… Поверьте, мне очень жаль.

— Мне тоже. Я хотела…

Она оглянулась на стоявшего в углу под вешалкой Сорокина.

— Не обращайте на нас внимания, — сказал полковник. — Мы уже уходим. И потом, мы пьяны так, что наутро ничего не вспомним. И… мне тоже жаль. Мещеряков! — громко окликнул он, заглядывая в комнату, — Где ты там?

— Сигареты ищу, — раздался в ответ раздраженный голос Мещерякова.

— В кармане посмотри.

— Точно, в кармане… Вот спасибо!

— Не за что. Пошли скорее.

В прихожей образовалась короткая неловкая сумятица, но в конце концов Сорокин вытащил упирающегося Мещерякова за дверь, попрощался с Илларионом и Аллой Петровной, и стало слышно, как полковники шумно спускаются по лестнице.

Он повернулся к Шинкаревой. Выглядела Алла Петровна именно так, как должна выглядеть женщина, у которой несколько часов назад арестовали мужа, и не просто арестовали, а по подозрению в том, что он — маньяк-убийца. Глаза были сухими, но белки казались розоватыми, веки припухли, а нос некрасиво покраснел, натертый носовым платком. Платок и сейчас был при ней, судорожно сжатый в руке.

— Я хотела извиниться, — сказала она сухим ломким голосом. — Понимаю, что мои извинения могут показаться вам неуместными, но… Мне правда очень жаль. В том, что произошло с вами, есть часть и моей вины.

— В моей жизни случались вещи пострашнее, чем проколотые шины или трое суток в камере, — успокоил ее Илларион. — Забудьте вы об этом. Вам сейчас нужно беречь силы, они вам пригодятся. Признайтесь только: вы ведь обо всем знали?

Она кивнула.

— А что я могла сделать? Я пыталась помочь, но он…

Она вдруг разрыдалась. Некоторое время Илларион молча стоял, не зная, как поступить, а потом осторожно погладил женщину по голове. Алла Петровна немедленно прижалась к нему, продолжая плакать. Илларион не отстранился, понимая, что она нуждается в поддержке.