Я окаменела. Сианн... его тоже схватили? Но он не связан и не скован... плащ другой, не тот, в котором он выезжал из Твиллега... впрочем, тот мог испачкаться... Нет, бред полный, это мне снится...
Элвилин слегка повернул голову к ордальону и бросил сквозь зубы:
-- Дит, вы свободны.
Голос был мне незнаком -- резкий, с оттенком металла, он не имел ничего общего с мелодичной речью менестреля. Я разглядела пышную копну длинных смоляных волос, спадавших на спину вошедшему и, нахмурившись, резко села на нарах. Кажется... кажется, это старший сын Одрина, как его, Торус... Бублик... Только в его присутствии мне расхотелось смеяться. Ренегат, прислужник инквизиции... или, даже один из вождей. Вон как Дит рванул из камеры. Ну ладно, послушаем, что мне скажет бастард.
Элвилин приблизился и, небрежно прислонившись плечом к стене, начал с интересом изучать свои ногти, доверительно и вкрадчиво ко мне обращаясь:
-- В нынешнее неспокойное время Орден Божьего суда весьма суров к Давним расам и их приспешникам.... Что ж, -- он вздохнул, смерив меня равнодушным взглядом, -- можете начинать оправдываться, я вас внимательно слушаю.
-- Я не собираюсь оправдываться, -- сказала я негромко. -- Это вам, если вам угодно, придется доказывать мою вину.
Торус мягко рассмеялся:
-- Очевидное не нуждается в доказательствах, котик. Вас взяли, когда вы вместе с тремя нелюдями напали на ордальонов, помешав их богоугодной миссии. Многих убили. Многих покалечили, -- вкрадчивость и мягкость вдруг слетели с ренегата, подобно легкой шелухе и он, бешено сверкнув глазами, бросил сквозь зубы: -- Кто еще был с вами? Имена!
-- Убивать женщин и детей -- богоугодно? Что ж, тогда я буду против таких угодников, пока могу держать меч. Со мной никого не было. Я сама по себе и сама за себя.
-- Знаете, я очень удивлен, -- сказал Торус доверительно, в одно мгновение снова став доброжелательным и спокойным, -- но час назад до меня дошли слухи, что я на огромном вороном коне, в сопровождении элвилин и симурана напал на отряд наемников Ордена.
-- А разве там не вы были? -- растянула я губы. -- Но вы чересчур властны, чтобы я посмела говорить, что вы были при мне.
-- Вот и не смейте, -- кивнул бастард, поджав губы. -- Итак, расскажете сами? Что за троица с вами была?
-- Но вы там были! -- я упрямо вскинула голову, стрельнув взглядом в притихшего мальчишку-служку, о котором, похоже, все забыли. Вот и хорошо. Пусть запоминает...
-- Да, разумеется. Летал верхом на сиреневом симуране, -- невозмутимо кивнул Торус.
Мальчик чуть слышно хмыкнул.
-- Я никакого симурана не видела, -- я сжала кулаки и усмехнулась, глядя в прищуренные кошачьи глаза дознавателя. -- А вот вас помню точно... на вороном коне с сияющим клинком... здорово вы святых рыцарей потоптали... и покромсали тоже... Думаю, даже больше меня.
-- В самом деле? -- Торус усмехнулся. -- А волосы у меня, видимо, выросли за час до пояса. Я понял вашу мысль.
-- А я к волосам не присматривалась. И вообще, вы не в моем вкусе, -- я снова легла, уставившись на низкий сырой потолок. Второй раз за сегодня это говорю. Да пошли вы!
Одрин, жив ли ты? Слышишь ли меня? Мне так хотелось снова погрузиться в спасительный туман, хоть краешком глаза увидеть в нем знакомый силуэт, услышать тихий голос моего мевретта. Но вместо этого мне в виски раскаленным прутом вонзался резкий голос его сына:
-- Весьма этому рад... Ладно, довольно. Я хочу знать, сколько сил у элвилин и как хорошо укреплен замок Твиллег.
-- А почему вы у меня спрашиваете? Вы же сами элвилин... и мужчина? -- я вложила в голос как можно больше сомнения. -- Должны лучше меня в таком разбираться.
Он резко оторвался от стены и подошел вплотную, нависая надо мной и сузив злые зеленые глаза.
-- Да, я в самом деле Пришлый по рождению. Мое имя -- Торус Мадре.
Я вздрогнула. Прикрыла веки и прикусила губу, чтобы физической болью заглушить душевную.
-- Н-не скажу, что мне приятно... познакомиться...
-- А фамилия, вижу, вам знакома? -- Торус недобро усмехнулся краешком рта.
-- Мамочка? -- я собрала губы бантиком. -- Звучит смешно...
-- Еще скажите "Спальня мамочки"...
-- Это предложение? -- я от отчаяния больно впилась ногтями в ладонь, боясь разрыдаться вот здесь, на глазах этого предателя и негодяя.
-- Это предположение. Но я удивлен, что он спутался с круглоухой.
-- Не судите, да не судимы будете, Торус...
-- Судить -- в определенном смысле -- мое прямое дело. Теперь, -- темп нашей перепалки все ускорялся, и теперь мы уже почти кричали друг на друга.
-- Тогда судите. Но это будет суд домашнего лебедя над диким!
-- И кто из нас домашний, а кто дикий? -- по лицу элвилин пробежала судорога. -- И что вы вообще об этом знаете?
Мы с минуту в полном молчании сверлили друг друга глазами, потом я глубоко вздохнула и постаралась взять себя в руки.
-- Лебеди -- это красиво, -- произнесла я тихо. -- Когда они вечером плывут по воде, оранжевые от солнца... Изгибают шеи, взмахивают крыльями... а потом взлетают и теряются в закате...
Служка посмотрел на меня вытаращенными глазами.
-- Вот только одна рыжая красавица улететь не может, -- лирично подхватил Торус, -- Потому что не видит заката. В ее камере нет окон. А вместо заката ее ожидают другие вещи, куда менее приятные, чем оранжевые лебеди, изгибающие шеи.
Мальчик, очевидно, устав стоять истуканом, переступил с ноги на ногу, и дрожащие от напряжения руки чуть не выронили поднос. Во всяком случае, последний накренился, и кружка с тарелкой, угрожающе грохоча, поползли к краю.
Торус резко повернулся.
-- А ты что тут стоишь? -- гаркнул он на подростка. Мальчику в последний момент удалось-таки спасти тюремный завтрак, и бедняга, подняв глуповатые круглые глаза на дознавателя, невинно улыбнулся: -- Так еду принес, сказали из рук в руки вручить, вот стою, жду, пока вы с мавреттой договорите.
-- С кем?! -- длинные пальцы элвилин дрогнули, будто их обладатель хотел в мгновение ока свернуть служке шею.
Я хмыкнула в кулак. Паренек оговорился, а Торуса точно под дых ударили.
-- Ну, с мавреттой... Это ж вроде как обращение такое у Пришлых? Аль чего-то напутал? -- мальчик растерянными голубыми пуговицами вперился в бледного от гнева элвилин.
Я не сдержавшись, хохотала. Какая пощечина Торусову самолюбию.
-- Какой оживленный разговор.. -- послышался от двери негромкий голос, и в камеру вошел отец Олав. Оглядел взбешенное лицо элвилин и вскинул кустистые седые брови. -- О чём речь?
Торус криво усмехнулся:
-- О лебедях, отче.
-- Отец Олав, я... вспомнила. Этот, -- я указала на ренегата, -- был в бою вместе со мной... он один из тех... мав... мевреттов...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
