Это точно. Расскажите лучше о своем женихе Лбове.
— Встретились случайно на Куйлюкской, возле Военного комиссариата. Увидели друг друга — глазам не верим. Обрадовались безумно, А немного погодя узнала я, что Виктор служит рядовым в учебной команде Второго полка под чужой фамилией. Я еще посмеялась, говорю: «За кого же мне замуж выходить, за Лбова или за Николаева?»... Глупо пошутила. Виктор помрачнел. Стал жаловаться, что очень переживает свой обман. Побоялся стать на учет как бывший офицер. Я говорю ему: «Пойди и встань на учет». Он отвечает: «Ты с ума сошла! Меня же немедленно расстреляют! Все так говорят. Обязательно — к стенке!»
Аракелов возмутился, сказал гневно:
— Глупость какая! Если за человеком не водится преступлений, его никто и пальцем не тронет.
— Правда? — обрадовалась Кручинина. — А то ведь и я поверила.
— Очень жаль, — нахмурился Самсон Артемьевич. — Поверили злобной вражеской клевете. Где сейчас ваш жених?
— Не знаю, — горько вздохнула Кручинина. — Елизавета Эрнестовна говорит, что он якобы срочно отбыл на фронт. Я собралась пойти в его воинскую часть, чтобы адрес узнать, а Елизавета Эрнестовна как замашет руками: «Что ты! — ужасается. — Разве можно? Это же военная тайна. Тебя за шпионку сочтут. А нынче в Чека разговор короткий. Раз, два — и к стенке!»
Темпераментный Аракелов вспыхнул.
— Ах, негодяйка!.. — но тут же опомнился. — Простите. Это просто так. Вырвалось. Чего только о Чека и уголовном розыске не плетут обыватели. Просто обидно, понимаете?
— Теперь понимаю, — конфузливо улыбнулась Кручинина. — Но и меня вы должны понять.
— Очень даже понимаю. Вы лучше вот что мне скажите: почему Муфельдт так хорошо осведомлена в военных вопросах?
— О!.. Да у нее сам военком бывает, товарищ Осипов. Другие военные.
— Вот как? Кто еще, кроме Осипова?
— Фон Франка как-то видела. Был еще бывший военный по имени Владимир.
— Фамилию его знаете?
— Нет. Просто Владимир. Брюнет, лицо симпатичное. Приметы?.. Особых нет. Разве что розовое пятно возле уха.
У Аракелова екнуло сердце. Неужели Фельдберг! Самсон Артемьевич вынул из стола кипу фотографий, разложил веером.
— Пожалуйста, взгляните, нет ли ваших знакомых?
Кручинина, отложив несколько фотографий, воскликнула: «Это и есть Владимир!»
Самсон Артемьевич зевнул, прикрыл ладонью рот, извинился. Однако зевать ему вовсе не хотелось. Кажется, напали на след!
Он решил поговорить по пустякам, отвлечь внимание Кручининой.
— Мария Леонтьевна, — спросил он, — я, разумеется, понимаю, что задаю деликатный вопрос, но все же... Муфельдт шла на вечеринку с какими-то личными интересами или просто так, убить время? Может, кто-то из гостей нравился ей?
— Не думаю, — после некоторого раздумья ответила Кручинина. — Впрочем, не могу утверждать категорически. Она очень тщательно одевалась, хотя никаких особых туалетов на ней не было. Это весьма эффектная женщина. Высокая, худощавая, но не худая. Что-то змеиное в ней есть. Лицо продолговатое, бледное, губы красные-красные. Черные бездонные глаза. Прежде чем нам выйти, она долго разглядывала себя в зеркало и еще, помнится, спросила меня: «Как, по-твоему, похожа я на княгиню?»
— На княгиню? — спросил Аракелов. — Разве она княгиня?
— Нет. Меня это немного удивило. Но вообще-то, думаю, похожа. Очень эффектная женщина.
Аракелов погладил пальцами подбородок. Княгиня!.. В дневнике Блаватского тоже упоминается княгиня!.. Совпадение или... Может быть, Муфельдт и есть та «княгиня», о которой записал в дневнике Блаватский?
— Мария Леонтьевна, а раньше никто, хотя бы в шутку, не называл Елизавету Эрнестовну княгиней?
— Нет.
Аракелов встал из-за стола. Подошел к Кручининой.
— От души благодарю за беседу. И чтобы окончательно покончить наши дела, не откажите в любезности рассказать историю вот с этим самым чемоданчиком.
Кручинина залилась краской.
— Поверьте, — Аракелов приложил руки к груди. — Нам просто надо закрыть это нелепое дело. Расскажите без утайки, как все произошло.
И женщина поведала свою грустную историю. Очутилась в Ташкенте одна-одинешенька. Ни денег, ни крыши над головой. Случайно познакомилась с Муфельдт. Елизавета Эрнестовна рекомендовала ее домашней работницей в семью Потеляховых. Рафаэль Шоломович Потеляхов как раз находился в Ташкенте. Он увез Кручинину в Коканд. Работать приходилось с рассвета до поздней ночи. Бесконечные стирки. Кормили плохо, а денег, хотя и договаривались насчет оплаты, и вовсе не давали. Мария решила вернуться в Ташкент. Пришла к Муфельдт. «Как же так, Елизавета Эрнестовна, вы говорили, что Потеляхов добрый человек, а на самом деле это страшный скупердяй. Я на ногах от голода еле стою». Муфельдт рассмеялась: «Это революция его испортила. Раньше был добрым». В Ташкенте Кручинину вновь встретил Потеляхов, приехавший по своим делам, стал укорять, зачем уехала, почему? Пообещал уплатить за работу и пригласил в гостиницу. Однако денег не дал. Зато начал пить коньяк рюмку за рюмкой. Напился, как сапожник, и заснул. Мария с омерзением смотрела на спящего скрягу, и вдруг в душе ее проснулось мстительное чувство. Она решилась самовольно компенсировать потерю денег. Потеляхов ей должен за тяжелую работу и не платит. Так заберу же у него чемоданчик! И взяла. Конечно же, поступила не очень красиво. Поступок этот будет всю жизнь укором ее совести. Но вот так получилось.
Она с тревогой смотрела на Аракелова и видела, что он ей сочувствует. Ей стало легче на душе. Было радостно сознавать, что ее понимают, хотят ей добра.
— Вот и все, — закончила рассказ Кручинина. — Можете меня сажать в тюрьму.
Самсон Артемьевич сверкнул огненными своими глазами, рассмеялся заливисто:
— Кончено. Забудем об этом инциденте.
— А я так боялась. К Муфельдт приходил один человек, Павел Павлович. Он пугал меня чуть ли не расстрелом. Сейчас такие строгости! И сказал: «Если выполните одно мое поручение, я помогу вам избежать наказания».
— Какое поручение?
— Он не объяснил. Обещал ввести в курс дела позже.
— Опишите Павла Павловича. Внешний вид.
Через несколько минут Аракелов понял, что Павел Павлович — бывший полковник Цветков, ранее занимавший ответственный пост в Комиссариате внутренних дел. Ну и дела!
— У кого вы еще стираете?
— У генерала Мельникова на Пушкинской, у владельца кондитерских Эйслера, вдовы генерала Сусанина... Все такие жадные, бессердечные. Если по-честному — плохо живу. Одна лишь генеральша Сусанина добрая и отзывчивая женщина.
Доброе сердце Аракелова сжалось от горя. Красавица, умница, честнейшая душа... И она голодает! Самсон Артемьевич сам испытывал голодные позывы. Время приближалось к обеду, и он уже предвкушал дежурный суп
