Я мысленно представила тебя на этой кровати после бессонной ночи, зарывшуюся лицом в копну спутанных волос: чувства твои в беспорядке, но молодость все-таки берет свое – тебя одолевает сон, и вот уже лучи, щедро осветив твое лицо, незаметно осушают пролитые слезы… Вообразив твою растрепанную спящую фигуру, я потихоньку, чтобы звуком шагов случайно не разбудить тебя, спустилась на первый этаж, велела оставить приготовления к завтраку до твоего пробуждения и вышла в сад, расчерченный тенями деревьев и косыми лучами осеннего солнца. Моим невыспавшимся глазам игра лучей, тут и там прорезающих тень древесных крон, показалась полной невыразимой свежести. Я опустилась на скамью под окончательно пожелтевшим вязом: тяжелое чувство, с которым я встретила утро, покинуло меня; красота этого ослепительно-ясного дня рождала в душе приятное волнение, и я с нетерпением стала ждать, когда проснешься ты, моя бедная девочка. Я не сомневалась, что обязана отговорить тебя от опрометчивого поступка, который ты задумала из чувства противоречия, наперекор мне. У меня не было никаких оснований полагать, что брак этот непременно сделает тебя несчастной, – одно лишь предчувствие. С чего же начать разговор, чтобы ты меня услышала, чтобы не отгородилась от меня? Мне не верилось, что я смогу высказать по порядку то, что продумаю заранее. Лучше поступить иначе: когда я увижу твое лицо, то, забыв обо всем, обращусь к тебе и, не собираясь с мыслями, ни к чему себя не готовя, скажу те слова, которые посетят меня в тот момент, – мне казалось, они вернее всего найдут в тебе отклик. Приняв такое решение, я заставила себя отвлечься от мыслей о тебе, но пока наслаждалась мягким шепотом шелестящей над головой золотой листвы вяза, пока любовалась тонкими солнечными лучами, беспрестанно скачущими у меня по плечам, почувствовала вдруг, как сердце мое несколько раз болезненно сжалось. На этот раз приступ не спешил отпускать, он продолжался так долго, что мне стало тревожно: отчего же это? Я обеими руками вцепилась в спинку скамьи, из последних сил сохраняя прежнее положение, и тут ощутила, что руки мои слабеют…
Послесловие Наоко
На этом мамины записи обрываются. Спустя ровно год после описанного в самом конце инцидента – как раз когда матушка, пребывая все там же, в горном доме, неожиданно решила продолжить дневник и зачем-то принялась излагать события того осеннего дня – у нее случился очередной приступ стенокардии, после которого она сразу впала в забытье. Эту тетрадь, раскрытую на недописанной фразе, наш старый слуга нашел возле своей потерявшей сознание хозяйки.
Когда после кончины матушки слуга передал тетрадь мне – я примчалась из Токио, едва получила пугающее известие о тяжелом мамином состоянии, – у меня не возникло сомнений, что передо мной дневник, который она вела в последнее время, но тогда я не испытала ни малейшего желания заглянуть внутрь. И оставила дневник в О. За несколько месяцев до ее смерти я вступила в брак, против которого она так возражала. Поэтому в тот момент меня еще всецело занимало обретение нового жизненного пути, и мысль о возвращении к прошлому, которое я когда-то похоронила, казалась мне невыносимой…
Дневник я впервые прочитала в свой следующий приезд, когда выбралась в О, чтобы привести в порядок остававшиеся в коттедже вещи. К тому моменту прошло еще около полугода, не больше, но я уже в полной мере осознала, что будущность меня ожидает – как и предчувствовала матушка – тяжелая. Первый раз я взяла эту тетрадь в руки, движимая отчасти тоской по маме, отчасти – чувством вины перед самой собою, но стоило мне приступить к чтению, как я словно превратилась в описанную на ее страницах девочку: каждое материнское слово по-прежнему вызывало во мне безотчетный протест. Я до сих пор не могла принять и признать мать такой, какой она представала в дневнике. «Матушка, вы написали, что я вас избегала, но это вы домыслили сами. Вывели из образа несчастной дочери, который существовал лишь в вашем воображении. Никогда я так не мучилась, никогда не изводила себя из-за подобных вещей…»
Так я, сама того не желая, мысленно взывала к матери и не раз порывалась отложить дневник в сторону, но в итоге все-таки дочитала его до конца. Хотя даже после этого близкое к негодованию чувство, переполнявшее меня с того самого момента, как я принялась за чтение, не утихло.
Как бы то ни было, я с удивлением обнаружила, что незаметно для себя пришла с дневником в руках к высокому вязу, под которым матушка ждала меня в то утро позапрошлой осенью, когда ее настиг первый приступ болезни. Весна только начиналась, и вяз стоял совершенно голый. Лишь сделанная когда-то из бревна-кругляка скамья, уже рассыпающаяся, по-прежнему занимала свое место.
Мысль пришла в ту секунду, когда я увидела наполовину развалившуюся мамину скамью. Необъяснимое душевное единение с мамой, которое я испытала, дочитав дневник до конца, и одновременно вызванная этой близостью неприязнь, почти ненависть, неожиданно подсказали мне решение: я закопаю мамин дневник тут же, под деревом, не медля ни минуты…
Наоко
1
«Все-таки это Наоко-сан», – Цудзуки Акира непроизвольно остановился и оглянулся назад.
Пока они двигались навстречу друг другу, он все гадал, Наоко-сан перед ним или нет, но стоило им разминуться, как к нему вдруг пришла уверенность: это она.
Акира замер посреди оживленной улицы, провожая взглядом успевшие заметно удалиться фигуры – женщину в белом пальто и ее спутника, скорее всего мужа. И тут вдруг женщина, видимо осознав наконец, что прошла мимо кого-то из давних знакомых, обернулась. Ее супруг, следуя поданному примеру, тоже слегка повернул голову. В ту же секунду один из прохожих нечаянно толкнул долговязого Акиру, растерянно застывшего на дороге, и тот потерял равновесие. Когда он снова твердо встал на ноги, занимавшая его пара уже скрылась в толпе.
После долгой разлуки Наоко поразила Акиру худобой. Кутаясь в белое шерстяное пальто, она быстро, не глядя по сторонам, шла вперед, погруженная в свои мысли, и не проявляла, похоже, ни малейшего интереса к шагавшему рядом невысокому – ниже ее – супругу. Один раз тот, кажется, надумал что-то ей сказать, но она лишь глянула мельком в его сторону и усмехнулась. Когда Акира приметил эту пару в людском потоке, двигавшемся ему навстречу, и подумал, что женщина очень похожа на Наоко-сан, сердце у него в груди неожиданно забилось чаще. Он шагал, не сводя глаз с женщины в белом пальто, и в
