Я попытался найти этому какое-то объяснение, но мой мозг затуманился: мне смертельно хотелось спать, я был дома, в безопасности, а потом, ведь утро вечера мудренее. Посему я перестал ломать над этим голову и поплелся в спальню.
2
Что-то вырвало меня из сна.
Я сразу сел, не соображая, кто я и где нахожусь — полностью выключенный из действительности: не одурманенный, не сонный, не растерянный, а с той страшной холодной ясностью сознания, которая за краткий миг внезапного озарения опустошает все.
Была тишина, пустота, беспросветный мрак бездны и это холодное ясное сознание, вытянувшееся в струну подобно нападающей змее, ищущее, ничего не находящее и исполненное ужаса перед небытием.
Потом возник вопль — пронзительный, настойчивый, сумасшедший вопль, совершенно бессмысленный, потому что ничего не значил ни для меня, ни вообще, а звучал лишь для одного себя.
Снова сгустилась тишина, во мраке проступили какие-то пятна, и у этих пятен наметились определенные очертания: квадрат посветлее оказался окном, слабое сияние — оно просачивалось из кухни, где все еще горел свет, а пригнувшееся к полу темное чудовище постепенно превратилось в кресло.
Вопль телефона вновь рассек предутренний мрак, и я выскочил из кровати и наугад, как слепой, пошел к двери, которую не видел. Когда я наконец нащупал ее, телефон уже умолк.
Спотыкаясь в темноте, я пробрался через гостиную, и в тот момент, когда я протянул руку к аппарату, телефон зазвонил снова.
Я яростно сорвал с рычага трубку и промямлил что-то нечленораздельное. С моим языком творилось неладное. Он отказывался повиноваться.
— Это ты, Паркер?
— А кто же еще?
— Говорит Джо — Джо Ньюмен.
— Джо?
Тут я вспомнил. Джо Ньюмен был дежурным редакции по отделу ночных происшествий.
— Прости, что разбудил тебя.
Я что-то возмущенно буркнул.
— Произошло какое-то непонятное событие. Решил, что должен поставить тебя в известность.
— Послушай, Джо, — сказал я. — Позвони Гэвину. Он редактор отдела городских новостей. Если его вытаскивают ночью из постели, так ему хоть за это платят.
— Но это по твоей части, Паркер. Это…
— Знаю, знаю, — перебил я. — Приземлилась летающая тарелка.
— Не угадал. Ты когда-нибудь слышал о Тимбер-лейн?
— Это дорога у озера, — ответил я. — В западном предместье города.
— Точно. Она ведет к старой усадьбе «Белмонт». Сам-то дом заперт. С тех пор, как семейство Белмонтов переселилось в Аризону. А дорогу подростки облюбовали для свиданий.
— Послушай, Джо…
— Перехожу к главному, Паркер. Сегодня ночью какие-то юнцы развлекались там в машине. Они видели, как по дороге один за другим катилось несколько шаров. Похожих на кегельные.
Боюсь, что я не совладал с собой.
— Что, что?! — рявкнул я.
— Выезжая оттуда, они заметили эти штуковины в свете фар и до смерти перепугались. Они сообщили в полицию.
Я взял себя в руки и заставил свой голос звучать спокойно.
— Полицейские там что-нибудь нашли?
— Только следы.
— Следы катившихся кегельных шаров?
— Угу, пожалуй, это для них подходящее название.
— А может, детки были под мухой? — предположил я.
— Полицейские этого не заметили. Они ведь беседовали с теми ребятами. Те только видели катившиеся по дороге шары. Они даже не остановились, чтобы разглядеть их получше. Постарались побыстрее оттуда удрать.
Я промолчал. Я мучительно соображал, что мне следует сказать. И мне было страшно. Страшно до потери сознания.
— Чем ты можешь объяснить это происшествие, Паркер?
— Право, не знаю, — проговорил я. — Быть может, это галлюцинация. Или они решили разыграть полицейских.
— Полицейские наши следы.
— А может, это работа самих ребят. Они могли прокатить по дороге несколько кегельных шаров — там, где побольше пыли. Вообразили, что после этого их имена попадут в газеты. Им скучно, вот они и бесятся…
— Значит, ты не используешь этот материал?
— Видишь ли, Джо… Я же не редактор отдела городских новостей. Посоветуйся с Гэвином. Он ведь решает, что нам печатать.
— Стало быть, ты считаешь, что за этим ничего не кроется? Не исключено, что это мистификация?
— Да откуда я знаю, черт побери? — вызверился я.
Он обиделся. И, по-моему, не без причины.
— Спасибо, Паркер. Прости за беспокойство, — проговорил он, вешая трубку, и раздались короткие гудки.
— Спокойной ночи, Джо, — сказал я гудкам. — Ты уж извини, что я тебя облаял.
Он меня уже не слышал, но мне все же стало полегче.
И я в недоумении спросил себя, что все-таки заставило меня умалить значение этого события, почему я так из кожи лез, доказывая ему, что это всего-навсего проделки подростков.
Да потому, что ты струсил, ты — слюнтяй, — ответил тот, другой человек, который сидит в каждом из нас и порой подает голос. Потому, что ты многое отдал бы за то, чтобы поверить в незначительность этого происшествия. Потому, что ты не желаешь, чтобы тебе напоминали о том капкане за дверью.
Я положил трубку на рычаг — она громко стукнулась об аппарат: у меня тряслись руки.
Я стоял в темноте, чувствуя, как на меня надвигается ужас. А когда я попытался этот ужас осмыслить, оказалось, что он совершенно необоснован. Капкан, поставленный перед дверью, компания кегельных шаров, степенно катящихся по загородной дороге, — ведь это даже не страшно, это просто-напросто смешно. Тема для карикатур. Все выглядело чересчур уж нелепо, чтобы принять это всерьез. От такого будешь хохотать до колик, даже если это грозит тебе смертью.
А было ли тут задумано убийство?
Вот в чем вопрос. Предназначалась ли эта штука для убийства?
Был ли капкан, стоящий перед моей дверью, самым обыкновенным капканом из настоящей стали или ее равноценного заменителя? Или же это была игрушка из безобидной пластмассы или какого-нибудь сходного с ней материала?
И еще один вопрос, самый сложный — а был ли он, этот капкан, вообще? Я-то знал, что он был. Я ведь видел его своими собственными глазами. Но мой разум отказывался признать это. Оберегая мое спокойствие и психическое равновесие, мой разум гнал это прочь, и при одной мысли об этом яростно бунтовала логика.
Бесспорно, я был тогда пьян, но не вдрызг. Пьян не мертвецки, пьян не до галлюцинаций, у меня только слегка дрожали руки, и я нетвердо держался на ногах.
А сейчас я уже полностью пришел в норму, если не считать этой ужасной холодной пустоты в сознании. Третья степень похмелья — во многих отношениях самая мерзкая.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
