– А то вы не знаете, – буркнул я. – Сами сказали, что говорили с ними после того...
Для чего, черт побери, нужно было следователю знать, о чем мы говорили с Соней, Ингой и Шаулем? Что у него было на уме? Понятно, что не склейки ветвей Многомирия. Но какую-то логику в моем поведении Учитель разглядел и действовал теперь в соответствии со своей, как ему кажется, реалистической схемой – в отличие от моей, в которую он, естественно, не поверил. Для меня логика полицейского следователя могла быть такой же непонятной, как для него – наши с Аликом представления о мироздании.
– Ну? – повторил Учитель.
Покрывать Мишу, Ингу или Шауля у меня не было никакого резона. Собственно, разве не для того сам я пытался понять истинное отношение этих людей к Алику, чтобы определить, кто из них мог стать потенциальным убийцей – да, в другой ветви Мультиверса, но какая, собственно, разница?
– Надеюсь, – сухо произнес я, – все, сказанное в этой комнате, останется между нами. Я имею в виду, что Ире... жене Алика... об этом знать не нужно, а суду эти сведения понадобятся, как рыбе зонтик...
Учитель удивленно посмотрел на меня и сказал:
– По-вашему, я не догадался о том, что Инга Киреева была какое-то время любовницей вашего друга?
– Ага... Вы думаете, что Ира...
– Не знаю, с ней я об этом, понятно, не говорил. Вам виднее.
– Ну, тогда... – Я вздохнул и, подбирая слова, чтобы все-таки не наговорить лишнего, рассказал о своих разговорах с Соней, Ингой и Шаулем. Не во всех деталях, конечно, но так, чтобы мотивы стали ясны, как... не знаю... Божий день вовсе не то сравнение, а другие мне в голову не приходили.
– Существенные мотивы, – сказал Учитель, когда я закончил. – В одном случае – покушение на убийство в состоянии аффекта, в двух – покушение на предумышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. Как я понимаю, характер у Гринберга был... Правдолюб, да?
Я кивнул.
Учитель покачал головой.
– Меня, – сказал он, – интересует то, что происходит здесь, а не где-то в виртуальном мире. Анна Наумовна сына обожала, это понятно, и все, что он говорил, принимала за чистую монету. Другие реальности, ветвления, Эверетт, что там еще... Ирина... Похоже, она хотела верить тому, что говорил муж, но внутренне...
Да, Ира верила с трудом. Такой характер. Но сколько раз это случалось с Аликом в ее присутствии! Раз пять или шесть – при мне. Мы с Ирой оба были свидетелями, как Алик вдруг замирал и начинал прислушиваться к чему-то, для нас неслышимому. Минуты через три-четыре он вновь обращал на нас внимание, но никогда – ни разу! – не пересказывал Ире того, что слышал. Может, потом, оставшись с ней наедине? О странных болезнях мужа Ира, конечно, тоже знала – ходила с Аликом по врачам еще там, в России, ей много раз говорили, что лечить ему нужно не внутренние органы, которые в полном порядке, а нервы, расшатанные из-за того, что он слишком много думает о собственном здоровье. В конце концов, Ира сама себя в этом убедила и уже в Израиле уговорила как-то Алика обследоваться у невропатолога. Врач определил легкий невроз, как у всех или у каждого второго, прописал таблетки, которые, понятное дело, Алик не стал принимать, а к какому выводу после этого пришла Ира, я толком не знал, мы с ней не так уж часто разговаривали в отсутствие Алика и практически никогда – о его здоровье, душевном или физическом. С Галей Ира наверняка была более откровенной, но моя жена терпеть не могла сплетничать и уж тем более передавать своему мужу то, что услышала от подруги. Впрочем, близкими подругами Галя с Ирой никогда не были – любили поболтать, когда мы приходили друг к другу в гости, но так... ничего серьезного...
– Ира, – пробормотал я, – сильная женщина.
– Настолько сильная, что могла убить мужа, узнав, что он ей изменяет?
– Алик ей не изменял! – воскликнул я. – С чего вы взяли?
– Помилуйте! – в свою очередь, воскликнул следователь. – Вы сами себе противоречите! А Киреева?
– Так это же когда было!
Я прикусил губу.
– Вот именно, – кивнул следователь. – Я пытаюсь рассуждать, приняв вашу точку зрения. Не потому, что я с ней согласен, для меня все, что я сегодня услышал, звучит бредом и попыткой запутать следствие, любой другой на моем месте... Так о чем я? Да, если уж мы начали рассуждать... Вы решили, что у Киреевой был мотив для убийства Гринберга... состояние аффекта, да... А у его жены такого мотива не было? Не здесь, не в нашем мире, хо-хо... Слышал бы меня сейчас кто-нибудь из коллег... Ну ладно. Мы ведь просто разговариваем, да? Так почему Ирина не могла, узнав об измене мужа, оскорбиться до глубины души, а где лежат ножи, она-то знала точно, не так ли? И однажды во время выяснения отношений...
Я покачал головой. Я не хотел думать о том, что это могла быть Ира. В этой реальности Ира о прошедшем романе своего мужа не узнала ничего. И сейчас не знает. Надеюсь, Учитель не стал ей об этом рассказывать. А если рассказал...
Я посмотрел на следователя, и он понял мой красноречивый взгляд. Учитель – вот странное дело! – вообще оказался человеком понимающим, чего я никак не ожидал от полицейского.
– Нет, – сказал он. – Конечно, я не сказал Ирине о Киреевой. Зачем? Это что-то изменит? Но вы не ответили на мой вопрос.
– Вы не задавали никакого вопроса, – запротестовал я.
– Разве? Я спросил, не могла ли – чисто теоретически – Ирина во время семейной ссоры настолько выйти из себя, что...
– Не знаю, – честно признался я. – Никогда не видел, чтобы они ссорились... Но, с другой стороны, у Ирины и повода не было, она ведь не знала...
– Здесь, – мягко сказал Учитель.
– Послушайте, – голова у меня шла кругом, я хотел понять точно, чего мне следовало ждать от этого разговора и как вообще вести себя со следователем, – скажите мне: вы верите в то, что Алик одновременно жил в нескольких ветвях Многомирия? Если да, то это один разговор. Если нет, если вы всего лишь прорабатываете дурацкую, фантастическую идею просто для того, чтобы мы все разговорились, а вы в наших фразах могли найти что-нибудь для следствия важное... Это другое дело, верно?
– А вам-то какая разница? – поднял брови Учитель.
– То есть? Если для вас это игра, то...
– Видите ли, Матвей, – сказал следователь, глядя куда-то поверх моей головы, – видите ли, это ведь не имеет значения. Пусть игра. Или пусть доверие. Вопросы от этого не меняются. Я что-то уясняю для себя. Вы – для себя. По мотивам, например. Собственно, что бы вы о странных свойствах организма вашего друга ни говорили, для нас с вами это никакого значения не имеет, верно? Допустим – повторяю, допустим – из этого вовсе не следует, что я на самом деле поверил вам и матери Гринберга... Допустим, у него сердце было из одной реальности, почки из другой... гм... я как-то плохо это себе представляю, ну, не важно. И где-то на Альфе Центавра кто-то взял и вашего друга...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
