Читаем без скачивания Архивы Страшного суда - Игорь Ефимов

— Сколько шансов на это? Один на сто тысяч?

— Если бы Гиппократа когда-то спросили, какой шанс есть на то, что человеку можно будет врезать искусственный клапан в сердце, он бы и такого не дал.

— А твои исследования? Архив до сих пор использует их?

— Да. В методику сохранения крови ворожба включена.

— Ну и все. Это самое важное. Теперь я вижу, что можно говорить «по короткому варианту».

Он приосанился, выпрямился в кресле, надел очки.

— Слушай внимательно. И верь каждому слову. Это не только послание полковника. Со мной говорили и более крупные чины. Но даже они были необычайно возбуждены. Потому что, похоже, всем этим делом заинтересовались на самом, самом, самом верху.

— Каким делом?

— Архивом. Хранением крови. Проблемой воскрешения. Нет, конечно, без всякой поповщины вашей, без крестов и молитв. Так сказать, в рамках материализма. Ведь там, на самых верхах, все очень-очень немолоды. Я думаю, в этом главная причина. Когда мне будет за семьдесят, наверно, и я загорюсь этой идеей, наверно, и мой скептицизм поутихнет.

Он помолчал, всматриваясь в ее лицо, выжидая реакции, давая время осмыслить и подготовиться к главному. Из соседнего номера долетал мужской голос, взывавший к какому-то Бобби, уговаривавший его не быть дураком, не соглашаться на двадцать процентов, а требовать тридцать пять. Журчание забытого кем-то крана подлаживалось к фотографии весеннего ручья на стене.

Лейда молчала.

— Сама понимаешь, ездить в ваш Архив из Москвы — не очень-то ловко. Во всех смыслах. Проблема будет решаться с размахом. Решено создать специальный научно-исследовательский институт. В кратчайшие сроки. Конечно, самого слова «воскрешение» в названии не будет. НИИРАЖ — Институт регенерации активной жизни. Уже выделены фонды, перестраивается здание под Москвой. Проект объявлен имеющим первостепенную важность. Идет набор сотрудников. И даже известно, кто будет директором по научной части. Доктор. Лейда. Ригель.

Он очень похоже передразнил торжественную интонацию старого конферансье из Таллинской филармонии. Она невольно улыбнулась. Потом до нее дошел смысл сказанного, и она внутренне сжалась, напряглась, как на крутом вираже напрягается, перегибаясь навстречу центробежным силам, пассажир автомобиля. И было такое же чувство холодящей сердце беспомощности, когда не ты выбираешь маршрут, не ты увеличиваешь или сбрасываешь скорость, когда не знаешь ни карты дорог, ни конечного пункта, а держащий руль — упорен, непредсказуем, жесток, силен, насмешлив, неуправляем.

— Ты, конечно, и сама можешь представить, что это значит: институт, создаваемый по прямому распоряжению с самого верха. Вы будете иметь все, что захотите. Лучшего качества, в нужных количествах. Иностранное оборудование? Пожалуйста. Валюта для закупок? Сколько потребуете. Но хранилище, подобное вашему Архиву, нужно будет построить рекордным темпом. Усовершенствование, доводка, разработка новых идей — это все потом. Ибо здоровье некоторых членов высшего руководства весьма неустойчиво. Надо спешить.

Он почтительно кашлянул, приглушил голос.

— Ну и само собой — твое личное положение. Ты будешь пользоваться таким влиянием… Даже страшно за тебя. Не говоря уже о материальных делах. Квартира, машина, дача, сертификаты, обслуживание — полный набор. И конечно, Илью демобилизуют, он сможет жить с тобой. Поступит в любой институт в Москве, захочет — в Университет. Нам надо еще будет обдумать, как быть с Олей и с твоей матерью. Думаешь, они захотят вернуться? Или их придется уговаривать, убеждать?

— Ты даже не спрашиваешь, захочу ли вернуться я сама.

Эмиль посмотрел в окно, прошелся бегающим взглядом по зигзагам пожарных лестниц.

— Думаешь, у тебя есть выбор?

Она молчала, задумчиво разглядывая неподвижные блестки ручья на стене.

— Я имею в виду не только положение Ильи. Ты должна понять. Если они поверили в то, что воскрешение возможно, их не остановить… Они будут добиваться своего с упорством ваших таборян. Только средств в их распоряжении в миллион раз больше. Если ты им нужна — они тебя достанут, получат.

Да, подумала она, конечно, он прав.

Центробежные силы были слишком сильны, и все, что оставалось, — послушно наклоняться им навстречу, чтобы удержаться на сиденье. Мысль о возвращении вызывала неудержимую тошноту. Но ведь будет там и что-то хорошее. Увидеть Илью — свободного и спасенного, старых друзей, может быть, Павлика. Для виду она станет потворствовать старческому страху перед смертью, поддерживать надежды дряхлеющих правителей, обещать, что не конец накатывает на них, не черная бездна, а только перерыв и что когда-то смогут они вернуться — к чему? к жизни? или к более важному и единственно понятному им делу — к безудержному загребанию власти? Сама же втихомолку попробует проверить несколько любимых идей. Наконец-то у нее найдутся средства и время.

Тосковать? Скучать?

О да, будет, еще как. По аляповатому американскому комфорту, по кукурузным полям в шахматной сетке дорог, по запаху выкошенной травы на газонах, по беспечным коттеджам без оград, по потокам

студентов на дорожках кампусов, по нелепой архитектуре, вырастающей из детского изумления перед простотой и удобством куба, по дыму жаровен на берегах озер и прудов, по рекламным дирижаблям в небе. Но разве когда-нибудь удалось ей хоть на минуту приобщиться к главному здесь — к нелепой вере в то, что человек, оставленный без надзора, сам по себе, все сумеет устроить и переделать к лучшему? что за добро заплатит добром, за знание — пониманием, за помощь — благодарностью? Был ли хоть один день в ее жизни, когда бы она могла по-настоящему расслабиться, внутренне оттаять, слиться с беспечной воскресной толпой? Нет, она всегда оставалась зажатой, душевно скованной, привязанной к невидимому и длинному, но необрываемому поводку. А теперь пришло время, поводок натянули, сделали коротким и жестким. Значит, нечего рыпаться. Пора возвращаться в конуру.

Она подняла глаза на Эмиля, кивнула несколько раз. Спросила «когда».

Он разжал пальцы, отпустил край стола. Улыбнулся. Пошел к дверям, впустил раскрасневшегося от непривычной периодики Мышеедова.

— Все в порядке, капитан. Как я вам и говорил. У Лейды Игнатьевны возражений нет.

— Ну, уж вы скажете. Возражений?! Главное: в обморок от радости не упала. Такой пост получить! С вас причитается, Лейда Игнатьевна, не забудьте потом старых друзей. Все же и мы ведь вам помогали, сколько сил и времени на вас потратили.

— Значит, так. Отъезд твой решено было обставить как похищение. Потому что, если все делать законным путем — через посольство, Госдепартамент, — получится жуткая волокита. Да и пресса может вмешаться, и Архив так просто тебя не отдаст. А так — исчезнешь тихо и незаметно. Когда хватятся, будет уже поздно. Отплываем сегодня же.

— Как «сегодня»? Да у меня ничего нет с собой.

— Об этом не беспокойся. Я позабочусь — все найдешь в каюте. Корабль отходит через четыре часа, вполне успею. А вы тем временем с капитаном доедете до одного мотеля на Лонг-Айленде. Искупаетесь, отдохнете. А в час ночи, на резиновой лодочке — в океан. Там мы вас и подберем.

— Но как же Оля, мать?

— Я ведь сказал — привезем и их. Но с ними всегда успеется. Пока доплывем, пока ты квартиру при Институте подберешь и обставишь по вкусу — тоже время нужно. Не в коммуналке же новую жизнь начинать.

— А насчет лодки вы не тревожьтесь, — сказал Мышеедов. — Это только одно название — резиновая. Уж не знаю, из чего она сделана, но такой сплав! Нож не прорежет, пуля не пробьет. Последнее слово науки. И про погоду я специально узнавал: обещают полный штиль.

— Ночью, под звездами, в океане… Романтика.

— Нет, — сказала Лейда. — Матери я все же должна позвонить. Скажу, что уезжаю в долгую командировку, чтобы она не волновалась.

Те двое переглянулись. Мышеедов, полуотвернувшись, состроил испуганную мину: «нельзя, не положено, не велено».

— Если я не позвоню, она может поднять шум. Начнет сама звонить в Архив, выяснять, куда я пропала. Мы же не хотим, чтобы Архив взялся меня разыскивать уже сегодня.

— Ну хорошо, — сказал Эмиль. — Но звони прямо отсюда, при нас. Ты действительно так спокойна? Или это только внешне? Не догадается она по голосу?

— Ты же знаешь маму. Она слышит только себя. Не беспокойся, ничего не заметит.

У бабки Натальи для телефонных разговоров было три интонации, которыми она пользовалась в зависимости от настроения: страдальческая (что еще? что вам от меня нужно в этот раз?), умиленная (Боже, кто-то и меня вспомнил, позвонил!) и обличительная (вот, стало быть, до чего довелось дожить). Но в этот раз было что-то не совсем обычное. Так что Лейда и не сразу вспомнила, к каким случаям включалось это игривое ликование. (Ах да: детство, мать возвращается из похода по магазинам, а она уже знает, что они бедны и ничего ждать нельзя, но мать что-то прячет за спиной, пританцовывает, поет, заставляет и ее танцевать в ожидании сюрприза, так что мелькает безумная надежда — кукла! — а потом горькое, до слез разочарование: очередная пара варежек, теплые штанишки, школьная тетрадка в линейку).