за каждым ее движением. Как он и рассчитывал, его удар дал большой эффект, Анзират побледнела.
— Ты хорошо слышала, женщина, что я сказал, — ответил он, уверенный в том, что дело сделано. — Эту тайну хранишь не ты одна. Я стар. Очень стар. Но аллах не отнял у меня памяти, время ее не погасило.
— И что же вы намерены делать с этой вашей тайной? — с вызовом спросила Анзират, оправившись от неожиданности.
"О бесстыдная грешница! Свою тайну она называет моей!" — подумал Икрам-ходжа и ответил хозяйке:
— И холодная зола иногда дает огонь. Мне ничего не стоит обронить семена раздора в этом счастливом доме, и они быстро дадут свои всходы. Но я никому не хочу делать зла. И тебе не хочу… Я…
Тут Анзират неожиданно поднялась.
— Если бы не ваш возраст и не седины, почтенный, то я бы сказала, как называют таких людей, как вы…
— Не горячись, женщина! Не надо. Я понимаю, что причинил тебе боль. Но она и не так уж велика. Зачем же нам ссориться?
Анзират указала рукой на дверь.
— Уходите отсюда, почтенный, и поскорее, — потребовала она.
Икрам-ходжа опешил. Вот это бесстыдство! Значит, он свалял дурака! Козырь оказался битым? Не с этого надо было начинать. Неужели вся затея пошла прахом?
— Ты даже не хочешь выслушать моей просьбы? — спросил он елейным голосом, продолжая сидеть.
— Не хочу! — отрезала Анзират.
Ярость ослепила разум гостя. Он встал. Щеки его дрожали.
Еле сдерживая себя, чтобы не разразиться проклятием, он сказал:
— Хорошо… Я пойду… Но будь я проклят именем Магомета, если не сделаю все, чтобы открыть глаза твоему мужу и твоему сыну. Мои уста могут молчать, но могут и говорить. И судить меня за это никто не будет. А ведь пришел я к тебе не за тем, чтобы ссориться. Я пришел к тебе с просьбой…
— Уходите! — Анзират вновь указала на дверь. — Немедленно уходите… Или я сейчас же крикну своих.
Гримаса бешенства исказила толстое лицо старика. Подобного с ним никогда не случалось! Его еще никто не выпроваживал таким образом. Он выпятил живот, вскинул голову и медленно, стараясь не терять достоинства, зашагал к двери. У порога он обернулся, стукнул посохом о пол и бросил:
— Да покинет этот дом покой! — А про себя зашептал: "Презренная грешница! Да будет проклято семя твое до седьмого колена! Пусть кость застрянет в горле твоем!"
Хлопнула дверь. И только теперь Анзират почувствовала, что близка к обмороку. Она постояла, не шевелясь, сжав рукой горло, потом сделала шаг, другой и, совершенно обессиленная, упала на диван и забилась в рыданиях.
Как он смел, негодяй, напоминать ей об этом! Перед кем она виновата? В чем ее вина? Быть может, в том, что она вскормила и вырастила сына, отцом которого был бандит, басмач, ненавистный ей человек? Но как она, мать, должна была поступить? Задушить своего собственного ребенка? Или, быть может, она повинна в том, что не сказала Джалилу, кто его настоящий отец? Но нужно ли было говорить ему об этом? Разве Джалил виноват? А она? Разве она хотела стать женой врага, убийцы ее отца? Разве ее спрашивали об этом? Что же это такое? За что такая обида? Ведь она всю жизнь тайно несла свое горе и не могла избыть его! И вот старик заговорил об этом… Зачем? Неужели он хочет разбить жизнь сына? Как много еще на свете злых людей! Неужели этот подлый человек подумал, что она могла скрыть от мужа, любимого Саттара, свой позор, свое несчастье. Да, он так думает и ошибается. В неведении только Джалил. Только он один не знает, кто его настоящий отец. Им он считает Саттара.
Анзират долго не могла успокоиться. Лишь наплакавшись вволю, она пришла в себя.
Правильно ли поступила она, выгнав старика из дому? Безусловно, правильно. Только так поступила бы на ее месте любая порядочная, уважающая себя женщина.
Анзират встала, привела себя в порядок и вышла в сад. Тетушка Саодат сидела у стола под абрикосовым деревом и перебирала стручки созревшего гороха.
— Где же Людмила Николаевна? — спросила Анзират.
— За мороженым командировалась. А толстяк ушел? Видать, приходил похлопотать о сыне, который из двоек не вылезает?
"Тетушка права. Именно о сыне", — подумала Анзират и сказала:
— О ком же больше им хлопотать!
— А ты отваживай их, доченька, от дома. Пусть в техникум идут, к директору. А если сама не можешь, поручи мне. Я знаю, как с ними разговаривать. Помнишь, как я прошлой осенью выпроводила того, что барана привел?
Анзират кивнула и через силу улыбнулась.
— Он думал, что если даст тебе барана, — продолжала тетушка, — так сын его от этого поумнеет и пятерки будет хватать. Я знаю их…
Анзират подошла к старой женщине сзади и начала гладить ее седую голову. Тетушке она ничего не скажет. Зачем тревожить старое сердце… И Саттару не скажет. А в ушах ее еще звучали слова гостя: "Да покинет этот дом покой!"
Вечером этого же дня на имя подполковника Шубникова поступил очередной рапорт старшего лейтенанта Сивко. В нем говорилось:
"Вчера в отсутствие подполковника в дом Халиловых пришел неизвестный человек и пробыл в доме минут пятнадцать — двадцать. Выяснить личность неизвестного не удалось. Или случайно, или предвидя, что за ним могут следить, неизвестный, пройдя несколько кварталов, вошел в узбекскую баню. Впоследствии выяснилось, что он вошел в одни двери бани, а вышел через другие.
Его приметы, рост выше среднего, возраст — не менее шестидесяти. Очень толст. Одет в цветной зеленый халат, на голове чалма, в руке суковатая палка. Походка медленная, грузная, важная".
15
Вернувшись домой, Халилов сразу заметил какую-то перемену
