быть противоположным полом в сексуальном плане, он почувствовал запах плоти совершенно по-новому, он ощутил фактуру своего гладкого женского тела. В нем также выработалась мгновенная и стойкая антипатия к личности неизвестной X.
Не давая ему времени для раздумий, Сантоликвидо сказал:
— А теперь Y. Утонула прошлым летом у берегов Макао, двадцать девять лет.
И вновь он ощутил медленную пульсацию плоти, легкую дрожь внизу живота. В своем кратком контакте с разумом покойной девушки Кауфман провел воображаемыми руками по покрытым шелком воображаемым бедрам и, зевнув, потянулся, предвкушая удовольствие. Это была более спокойная душа, чем X, у первой чувствовался какой-то скрытый внутренний динамизм, беспокойство, какая-то неясная жажда мщения, в то время как эта девушка представляла собой набор аппетитов, которые ждали удовлетворения с гораздо менее активным темпераментом. Запись ее души лишь порхнула перед ним и была такова.
— Z, — сказал Сантоликвидо. — Двадцать шесть лет. То ли была скинута, то ли спрыгнула с восьмидесятого этажа.
Скинута, решил Кауфман, через несколько секунд контакта с Z. В этой девушке не хватило бы темперамента для самоубийства. Она была спокойная, мягкая внутри и снаружи. Теперь, когда новизна контакта с душой женщины была уже не такой сильной, это быстро наскучило Кауфману, и тридцать секунд тянулись целую вечность.
— Ты можешь почувствовать себя сегодня немножко импотентом, — сказал Сантоликвидо. — Я думаю, мне стоило бы предупредить тебя. Возникает что-то типа сексуального расстройства, когда просматриваешь личности противоположного пола. Но где-то через день это проходит. Как тебе нравится быть женщиной?
— Интересно. Хотя не очень заманчиво.
— Конечно же, это были молодые, пустые девчонки. А я мог бы найти тебе женскую личность с крайне интересным характером. Но общие ощущения довольно необычны, не правда ли? Ты никогда не подозревал, что они настолько другие?
— Я рад, что подвернулся случай. Я бы не сказал, что воодушевлен какой-либо из кандидатур, выбранных моей дочерью.
— Какую ты хотел бы для нее? Она ведь собирается выбрать одну из них, ты же знаешь?
Кауфман кивнул.
— Z — попросту корова. Риза будет скучать в ее компании так же, как и я. Y — нейтральна, добродушна, вероятно, хороша в постели. X попросту отвратительна. Злая, гадкая эгоистка — ничего человеческого. Риза не пожелает терпеть такую стерву у себя в голове. Я полагаю, что Y была бы меньшим из трех зол.
— Она собирается взять X, — сказал Сантоликвидо.
— Она сказала тебе это?
— Нет. Но X — наиболее очевидная кандидатура. Она имеет необходимую для Ризы комбинацию черт — силу характера и чувствительность. За что ты ее так невзлюбил?
— Не знаю. Не могу найти какой-либо определенной причины. Просто не понравилась. Вроде бы я не заметил у нее ни одной скверной мысли, но в то же время она мне очень не понравилась.
— Жалко, — сказал Сантоликвидо. — Начиная со вторника она будет частью Ризы, если я не ошибаюсь. Хочешь ли ты забрать назад свое разрешение на трансплантацию?
Кауфман обдумал это предложение. Он мог запретить Ризе трансплантировать эту личность, но тотчас оценил бесполезность этого шага. В этом случае Риза лишь усилит давление со своей стороны, а она мастер в этом деле. Он знал, что ему придется приспособиться к изменившейся Ризе и что глупо препятствовать ей и контролировать ее.
Он махнул рукой.
— Пускай поступает, как хочет. Но надеюсь, что она все-таки возьмет Y.
— Твоя надежда не оправдается, — сказал Сантоликвидо. Он поглядел на часы. — Мне пора идти, Марк. Я передам тебя технику, который проследит за новой записью твоей личности. Я уверен, ты помнишь, что это была основная причина твоего сегодняшнего посещения.
— Да, — сухо сказал Кауфман. — Весь этот шпионаж был только закуской. А теперь главное блюдо.
Сантоликвидо вызвал молодого серьезного техника по имени Донахью, волосы которого были настолько черными, что, казалось, имели красноватый оттенок. Кроме того, он имел чудовищно густые черные брови, сросшиеся на его чрезмерно белом лбу. Кауфман попрощался с Сантоликвидо и поблагодарил за услуги, пожелав увидеть его на следующий день на Доминике.
— Не могли бы вы пройти сюда?.. — сказал Донахью.
Вскоре Кауфман покинул складскую секцию здания и вернулся в привычную его часть — приемные кабинеты, где производилась запись личности. Здесь не было ничего похожего на тщательно поддерживаемый полумрак центрального зала. Все было ярким, блестящим и сверкающим, мерцал кафель, и даже воздух, казалось, был насыщен светом. Это было место, куда приходили покупать бессмертие, и его блеск отражал настроение тех, кто был достаточно богат и целеустремлен, чтобы сохранить свою личность для будущих трансплантаций.
Он был здесь много раз. Он сделал уже ряд записей, начав записываться еще молодым и беспокойным двадцатилетним юношей. Как он узнал, все эти записи существовали в каких-то далеких, но все же доступных архивах. Биограф, имей он достаточно влияния, мог бы проследить его развитие и становление с юности до полной зрелости, шаг за шагом. Теперь к этому набору будет добавлен самый последний Марк Кауфман.
Почти год он не появлялся здесь, и ему было что добавить к записям своей личности. Этот год был более богат событиями, чем другие, и был отмечен смертью его дяди, сложными отношениями с дочерью, несколькими приключениями с Еленой Вольтерра, а теперь, перед самой записью, целым букетом новых ощущений — погружением в личность дяди, а также в три женских личности. Эти последние события оставили в нем самый глубокий след, и теперь они станут потенциальной собственностью будущего реципиента его личности.
— Не могли бы вы лечь вот сюда? — спросил Донахью.
Кауфман прилег. Процесс Шеффлинга имел две фазы — запись и трансплантацию, причем процесс записи был чрезвычайно прост. Все, что составляет человеческую душу: надежды и желания, триумфы и поражения, радости и боли — не что иное, как серия электромагнитных импульсов, одни из которых оттенены разного рода шумами, другие ясны и доступны. Вся прелесть процесса Шеффлинга состояла в том, что он давал возможность мгновенного механического копирования всей этой паутины электромагнитных импульсов. Перелет личности из головы на пленку, как пролет луча света через пропасть. Жизненный опыт трансформировался в информацию, которая могла быть записана плотностью несколько мегабайт на квадратный миллиметр на магнитофонную пленку. Ту же информацию можно было записывать и хранить на кристаллах. В принципе, это было все. Трансплантация, являющаяся, по сути дела, накладкой этой информации на живой человеческий мозг, была более сложна и требовала специальной химиотерапии реципиента.
Телеметрические устройства уже были подготовлены. Кауфман глядел на путаницу проводов. Сенсоры анализировали его физическое состояние, измеряли ток крови через капилляры мозга, смотрели в зрачки, регистрировали количество выделяемой
