— Или кур, кои несутся вареными яйцами. Пошто он вас по деревьям не развесит, дабы крестьянам, на вас глядючи, жизнь веселее казалась?
— А задницу тебе пошто не опалили! — неожиданно сказала Меланья, высунувшись из кухни с раскаленной кочергою.
Но и сим обвинениям Кузьма ответил спиною.
— А держит он вас для того, — сказал он барским тоном, — дабы вы не ему, а Пугачу сознались в ваших наругательствах здравому рассудку. Ежели поручик Минеев был посланец санкт-петербургской, то не вам суд над ним вершить. А ежели он был человек султана, то Пугач будет вас пытать, покуда не сознаетесь, что вы и флотилию капудан-паши Хасан-бея уничтожили.
— Смертоубийство поручика Минеева не мог совершить никто из моей прислуги, — твердо сказал Лазаревич.
— Это истинная правда! — подтвердил Кузьма.
Лазаревич посмотрел на него с радостью и надеждой.
— Поелику убийство поручика Минеева до смерти ты самолично совершил, — докончил Кузьма.
— Ха-ха-ха! — сказал Лазаревич мрачно. — Есть свидетели?
Кузьма развернул рогожку и вытащил горчичного цвета подшитые валенки.
— Вот свидетели, — он поставил валенки на стол. — И даже соучастники.
К невиданным соучастникам смертоубийства сбежались все, кто был в избе, включая козу, жившую в небольшом загончике, и кота, обитавшего на печке.
— Твои ли это валенки? — спросил Кузьма.
— Мои, — в голосе Лазаревича не было особой радости от встречи с собственной обувью, пропавшей из его клади уже не один месяц назад.
— В ювелирную комнату, где почивал поручик Минеев, ведут два хода, — сказал Кузьма. — Один через дверь, другой из подпола. Это в доме твоем все знают. Тем утром из подпола к постеле поручика были натоптаны следы. И следы вот какие, — Кузьма просунул руки в валенки и прошелся валенками по столу, держа пятку одного на полвершка от стола. — Правый от здоровой ноги, левый от хромой, — он показал подошвы валенок. — На пятке левого земли нету.
— Да ведь ты и есть хромоножка! — яростно воскликнул Лазаревич. — В ту пору единственный на весь Билимбай. Причем на левую ногу. Она у тебя на полвершка короче.
— А я разве говорю, что нет? — Кузьма кинул на лавку свою жестоко пострадавшую под второй Полтавой ногу. — Но сей валенок на нее не залезет.
Нога и в самом деле была такая огромная, что даже кот удивился и вздыбил шерсть.
— Теперь дай сюда твою обувку, — Кузьма наклонился и бесцеремонно стащил с Лазаревича кожаный сапог на меховом подкладе. — Ну, глядите! — он грохнул сапог на стол рядом с валенком. — Сапог и валенок — пара!
Тут и коза не выдержала и, стуча копытцами, кинулась обратно в загончик.
— Следственно, кто из нас тем лютым утром вылез из подпола? — спросил Кузьма, обращаясь ко всем сразу.
Домочадцы Лазаревича молчали, убитые явлением валенок горчичного цвета.
— Заколоть шпагой спящего человека до смерти труды невеликие, — продолжал Кузьма. — Но циркуль в поручика лезть не восхотел. И ты, волк несытый, снял с себя валенок и заколотил циркуль подошвой.
Кузьма опять перевернул левый валенок подошвами кверху.
Вмятины от ободка шарнира легко прочел бы и человек, не знающий, что такое геометрия и зачем нужен циркуль.
Кузьма оглядел заробевшую компанию, включая животных, спрятал валенки обратно в рогожку, а затем одним махом выпил весь чай из кружки Лазаревича.
И вышел, сверкая белобрысыми ляжками.
Глава сорок шестая
Под копытами князя
Грязь от колес хлопала по кузову кареты, расплющиваясь на нем оладьями, лошади громогласно пукали, а впереди, словно указуя путь, грачиная стая радостно летела, бранясь с ветром и дорожными шумами. За горизонтом, высунувшись серым дождевым боком, маячила сырая балтийская весна.
Мысли Вертухина, однако, ускользали далеко в сторону, в края гиперборейские. «Аметист небесноокий, — пела его одинокая душа, — звездочка медуницы, лучик сиреневый, в узилищах разлуки горящий, спешу поведать тебе о странствиях моей любви, коя подвигла меня на поступок воистину добродетельный. Едва ли час назад я знатнейших итальянских плутов разоблачил. Мошенники жареное подсолнечное семечко продавали, из коего, по их уверениям, фрукт картофель произрастает. Теперь воры полностью в моей власти находятся. А как они, буде плутами, тесное знакомство с самим светлейшим князем Григорием Потемкиным свели, ласкаюсь я мыслию, что князь немедленно свою безмерную власть употребит, дабы вызволить тебя из рук подлеца Хвостакова. И осталось мне, моя сиреневая радость, до Санкт-Петербурга два раза из кареты выйти для облегчения живота своего да один раз трубку воскурить…»
Подумав, Вертухин слова про облегчение живота из своей песни выбросил, а «трубку воскурить» оставил. Он не знал, коим концом сей курительный прибор в рот засовывают, но нельзя ведь, чтобы знатный господин, способный на благородную любовь к племяннице визиря, не курил трубки!
Голые ноги графа Алессандро Калиостро напоминали, однако же, что в жизни есть не только благородная любовь.
— Вы, ваше превосходительство, срам-то свой хотя бы попоной прикрыли, — сказал Вертухин графу.
— Ты, мой друг, мне завидуешь, — ответил граф. — Я и без штанов велик и любезен народу. А ты в штанах никому не ведом.
Санкт-Петербург встретил путешественников плохо простиранным холстинным небом и немилосердным треском карет по мостовой, от коего они через два квартала оглохли.
Но едва Вертухин успел усмотреть золотые спицы башен да верхний этаж Зимнего дворца, установленный множеством статуй, как кровь его забеспокоилась и он мысленно возопил: «О град пышный и великолепный! Паки вижу я тебя, паки наслаждаюсь зрением на красоты твои! Въезжаю в тебя в неизвестности сущей о себе. Счастием ли ты меня наградишь или в несчастие ввергнешь?»
Пещася о себе и красотами Санкт-Петербурга взволнованный, Вертухин выскочил из кареты и, задирая голову на золотые шпили, побежал гладким тротуаром, сделанным по осторонь дороги. Догадала его нелегкая. Отвыкший уже ходить пешком, он спотыкнулся и полетел на мостовую под копыта лошадей, некий знатный экипаж тянущих.
Сделалась суматоха, коей столица российская давно не видывала. Экипаж встал поперек дороги, пятеро офицеров, его сопровождавших, соскочили с коней поднимать несчастного. Всякое движение на улице прекратилось.
Стоять на ногах Вертухин мог, но говорить оказался не в силах, а только оглядывался на величавого господина, из окна кареты на сие безобразие глядевшего.
— Сильно ли расшибся? — спросил господин. — Кто таков?
