— А тебе не кажется, что ты слишком рано ушел на покой, Гаспар? — печально спросил друга Бонфинь, наблюдая, как деятельно принялся Гаспар за дело, названивая по телефону, заказывая билеты.
— Может, и рано, — отозвался Гаспар. — Но, видишь ли, за Витором будущее, и я не хочу, чтобы ему казалось, будто мы ему не доверяем, будто каждый его шаг под контролем. Он должен научиться и принимать решения самостоятельно, и потом отвечать за них. В данный момент я вижу безусловную опасность в его поспешном и опрометчивом решении, но, насколько она велика, смогу сказать, только вникнув во все документы. На ошибках учатся, так пусть он учится, Бонфинь, пусть учится …
Посетовал Бонфинь и на дружбу Гаспара с Франшику. Но Гаспар в ответ только рассмеялся:
Франшику был его слабостью. Почему? Он и сам не мог объяснить.
Франшику прилетел к Гаспару как на крыльях и пришел в восторг от предстоящей поездки.
— Вот сработаемся мы, и никто нас не одолеет! — пообещал Франшику сеньору Веласкесу.
— И я так думаю, — согласился с легкомысленным Франшику сеньор Гаспар Веласкес.
Удача сама плыла в руки Франшику. В поездку он возьмет с собой Лилиану. Разве может Гаспар возражать против общества такой красивой, умной и воспитанной девушки? А Франшику убьет сразу двух зайцев — выполнит обещание, данное Франсуа, и пристроит Лилиану. Она будет исполнять обязанности секретаря у импресарио Франшику, единственного и неповторимого.
— Собирай чемоданы, Лилиана, мы едем в Рио, — сообтцил он, вернувшись домой.
Лилиана согласно кивнула. Между ней и Франшику за эти дни установилось то дружеское согласие, которое иной раз приятней и устойчивей любви.
В этот вечер Лилиана поощряла пылкую нежность Франшику, особенно если рядом был Франсуа, которому она не могла простить его «гарем». И Франсуа, как это ни покажется странным, было чем — то обидно обоюдное согласие этой парочки. Он прекрасно понимал, что трогательные заботы Лилианы о Франшику явно нарочиты, что она целует его только в пику ему, Франсуа, и ему тем более претили эти игры. Он устал! Устал от всех! Когда женщин становится слишком много, они не украшают жизнь, а убивают ее.
— Я очень рад, что вы милуетесь, как два голубка, — сказал он Франшику. который сидел в обнимку с Лилианой на диване, — но мне кажется, что ты мне что — то обещал.
— Потерпи немного, — отвечал Франшику. — и я выполню свое обещание. Я затеял большое дело, и ты очень скоро обо мне услышишь.
— Если услышу, то буду рад, лишь бы не видеть, — съязвил Франсуа.
* * *
Серена не собиралась скрывать от Рамиру ни драки Кассиану с Витором. ни посещения Летисии. Однако сразу рассказать обо всем этом мужу она не смогла. Ей нужно бьто собраться с духом и словно преодолеть какую — то преграду: слишком уж больно задели ее слова Летисии о том, что Рамиру, несмотря на их долгую совместную жизнь, ей. Серене, все таки не принадлежит.
Видя душевное смятение Серены, Рамиру сумел вызвать жену на откровенный разговор. Высказав все, Серена заснула. Зато Рамиру не спал до утра.
Вторжение семьи Веласкес в его жизнь было похоже на наваждение. Долгие годы он жил спокойно, постаравшись забыть об их существовании. У него была хорошая жена, он растил своих детей, в поте лица добывая для них хлеб. Он любил и свою работу — любил море — то гневное, то ласкавое, выслеживание косяков, искусство вылавливания рыбы и живое серебро, которое вдруг переполняло баркас. Долгое время он чувствовал себя хозяином жизни. Жена была послyшна ему во всем, и детей она тоже растила в поcлyшании.
Умел он договориться и с морем, совладать с ветром, добыть рыбу, креветок, лангустов. Но вот опять в его жизнь вторглась стихия, с которой он не мог совладать. Стихия эта звалась любовью.
Летисия была права: он ничего не забыл, потому — то и хотел, чтобы стихия эта обошла стороной и его дочь. Ему хотелось по — прежнему чувствовать себя хозяином своей жизни. Засыпать со спокойным сердцем и просыпаться с ясным взором. В размеренной жизни Соаресов не должно быть Веласкесов. Соаресы живут на одном берегу, Веласкесы — на другом, и вместе им делать нечего!
К такому выводу пришел Рамиру после бессонной ночи и поутру отнравился в город к Летисии.
Когда он пришел, Летисия еще не встала. Она замахала руками на Нейде, которая сказала ей, что рыбак Соарес ждет внизу, желая повидать хозяйку.
— А я не желаю! Пусть уходит! Скажи, пусть уходит немедленно! Я его не приму! Этих варваров …
Но Рамиру не ушел — он вошел к Летисии в спальню, когда понял, что может уйти от нее несолоно хлебавши.
— Скажи мне в лицо все, что думаешь. Летисия! — попросил Рамиру мрачно. — И я тоже скажу тебе кое — что.
— Выйди, Нейде, — распорядилась Летисия, — я сама разберусь с сеньором Соаресом! Нам с ним в сaмом деле, есть о чем поговорить.
Летисия и не подумала накинуть халат, прикрыть грудь, плечи. — она так и осталась в полупрозрачной ночной рубашке. Сказал же Рамиру, что для него нет ничего дороже семьи, так что ему за дело, в чем там Летисия?!
Взгляд Рамиру следовал за Летисией не отступно, глаза его говорили, что видят они одну Летисию, что любит он Летисию, хочет Летисию, что он истосковался, изголодался по Летисии, в то время как губы его выговаривали совсем другое.
— По какому праву ты ворвалась в мой дом? Оскорбляла мою жену? Угрожала полицией? — спрашивал Рамиру. — По какому праву твой сын не дает шагу ступить моей дочери? Уйми его, Летисия! Запрети раз и навсегда появляться в наших краях, и тогда ты избавишь и нас и себя от неприятностей!
— Мой сын влюблен. И это самое большее, в чем его можно обвинить, — высокомерно отвечала Летисия. — Его избили, он ниного и пальцем не тронул! А ты оскорбил и унизил меня в моем собственном доме перед всеми, кто в нем собрался! Вы — дикари и живете по варварским, кровавым законам! Вы ничего не понимаете в любви!
— Если твой сын любит так же, нак когда — то любила ты, Летисия. — угрюмо сказал Рамиру, — то эта любовь не протянет и до осени! Моя дочь заслуживает большего!
— Не дай Бог кому — нибудь столько мучиться из — за своей любви, Рамиру, как мучаюсь я, — заговорила вдруг Летисия совершенно другим тоном, — мучиться целую жизнь из — за мимолетной слабости, трусости, из страха перед неудержимостью собственных чувств! — Летисия говорила горько, искренне, и было понятно, что юное чувство живет в ней, что она до сих пор была неравнодушна к этому человеку.
Помимо своей воли эти двое тянулись друг к другу. Любовьих оборвалась насильственно и теперь предъявляла права на жизнь. Любовь уходит только тогда, когда доживает до своего естественного конца, но эта любовь была еще полна сил. Чем больше пренебрегали ею, тем громче она говорила.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
