Если говорить о национальном составе российского католичества, следует отметить отток традиционных католиков-поляков. В противоположность поволжским немцам массовой польской эмиграции из России не произошло. Громадная диаспора растворилась либо в православии, либо в атеизме. По свидетельству настоятеля католического прихода в небольшом якутском городке Алдане из 800 польских семей ни одна не посещает мессу, в то время как 12 % общины к 1997 году уже составляли якуты.
О бурном развитии национального язычества поволжских народов, якутском и хакасском шаманизме было сказано выше. Завершая этот краткий обзор, нельзя не сказать несколько слов о российском исламе. Ислам в общественном мнении предстаёт мощной, политизированной религиозной организацией, монолитной идейно, организационно и не страшащейся никаких конкурентов в силу своей национальной замкнутости. На деле все обстоит иначе. Российский ислам раздирают бесконечные конфликты и противоречия. Организационно он разбит на несколько муфтиятов (Татария, Башкирия, Поволжье, Кавказ). Верующие мусульмане не часто принимают христианство. Однако, исламские духовные лидеры не раз заявляли о прозелитической деятельности различных протестантских миссий. Действительно, в Татарии и Башкирии в Новоапостолькой церкви и ряде харизматических движений появляется достаточное количество татар и башкир. В центральной прессе сообщалось, что в 1994 году 14 тысяч казанских татар приняли христианство.[57] Цифры скорее всего завышены, но важно зафиксировать начало процесса и предугадать его последствия. Отношения российского ислама и русского православия никогда не были безоблачными. В Татарии некоторое напряжение вызывают кряшены. Так именуют себя татары, принявшие христианство во времена Грозного и сохранившие его до сегодняшнего дня. Сегодня в Казани открыто пять православных кряшенских приходов с богослужением на татарском языке. За пять веков существования кряшены превратились в особую этноконфессиональную общность («кряшен» от слова крещёный) и существование кряшенских приходов не свидетельствует о переходе татар в православие. Однако, у татар-мусульман кряшены вызывают довольно глубокое раздражение. В тех случаях, когда татары (преимущественно женщины) принимают православие, они делают это в русских храмах, а не в кряшенских. Значительно больший отток номинальных мусульман происходит сегодня в новые религиозные движения восточных и индуистских толков, в первую очередь, в бахаи.
Завершая разговор о потенциальных конфликтах и возможных взаимных обвинениях в прозелитизме, нельзя пройти мимо публичных заявлений Общества сознания Кришны и церкви Сайентологии, которые эти организации сделали почти одновременно в 1996 году и в которых по собственной инициативе декларировали полный отказ от прозелитизма. Главной целью этих заявлений было смягчение антисектантских выступлений ведущих христианских конфессий и ислама. Никакие другие религиозные организации не выступили с подобным заявлением и вовсе не потому, что не хотели достичь межконфессионального согласия. Очевидно перед ними реально не стоит проблема прозелитизма.
В постсоветской России идет объективный процесс трансформации религиозных идей и вызванное этим процессом изменение соотношения между различными религиозными движениями, конфессиями, церквями. Настоящие и возможные будущие межрелигиозные конфликты вызваны в первую голову гигантским сломом религиозно-идеологических представлений целого народа, а не частными «прозелитическими» интересами отдельных религиозных сообществ.
Реплика по поводу сакрализации политики
Опубликовано: Независима газета, 23.01.98 (приложение «НГ‑религии»)
Если говорить о православии и политике в России, да при этом заострить проблему, то можно сказать, что православный политик находится в почти шизофреническом раздвоении между христианскими заповедями и политической практикой. Для того, чтобы не сойти с ума или, по крайней мере, обрести успокоение совести, политику необходимо найти веские аргументы в защиту своей политической деятельности. Чем больше православных идеологем он использует в политике, тем серьёзнее и «религиознее» должна быть аргументация. А вернее – это должен быть некий единственный непоколебимый аргумент в защиту православной политики. Здесь расплывчатые высказывания о том, что аполитичность христиан есть фарисейское, ложно-аскетическое понимание мирского делания и своего рода манихейство, не работают.
Часто сторонники православной политической активности цитируют знаменитый таинственный седьмой стих второй главы Второго послания Апостола Павла Солунянам: «Тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь». Традиционно эта фраза объясняется так: дело беззакония (безбожия) тайно уже подготовлено, но не может открыто выступить против Бога, покуда из мира не взята некая сила, удерживающая зло. Что это за сила, в чем или в ком она заключена апостол не сказал. Понятие «удерживающего теперь» не открыто. Это одна из Тайн, существование которых православным сознанием воспринимается вполне органично. Православные политики вводят свою трактовку. Они утверждают, что понятие «удерживающего теперь» настолько широко, что включает в себя и политическую деятельность. Таким образом, православный политик, имеющий мистическую харизму (вариант – формальное благословение Церкви), удерживает мир от «беззаконника». То есть выполняет некое божественное задание. А сама политика (не любая, а только та, которую осуществляет «удерживающий» политик) приобретает сакральный смысл. Мне приходилось слышать с трибуны следующий лозунг: «Христианская политика – это духовный меч против греха».
Сакрализация политики в руках православного и есть тот самый «непоколебимый» аргумент в её защиту. Сакрализованная политика легко вписывается в ряд известных идеологических формул: святая Русь, народ-богоносец, помазанник Божий, священная война, и, вероятно, будет эксплуатироваться в ближайшее время традиционалистами, теми, кто не просто занимается политикой, но спасает Отечество.
Однако, Россия велика и в ней помимо православных водятся иные христиане, которые также не чуждаются политики. Среди них преобладают либералы (это естественно для религиозных меньшинств) – те, кто не просто занимается политикой, но защищает права человека. Это католики и протестанты, среди которых наименее политизированы лютеранские общины и наиболее политизированы харизматические церкви. Они не склонны как православные воспринимать саму политическую активность под мистическим углом зрения, но, живя в России, не могут обойти православие. В первую очередь речь идёт о «православных голосах». Эта категория политиков ищет весомый непоколебимый аргумент в защиту своего права «агитировать» православных. Вот наиболее повторяемый ход их мысли.
Православная традиция бежит рационализма, брезгует юридизмами и предпочитает скорее патерналистский стиль отношений. К тому же при отсутствии развитого социального учения, как в Римской Церкви, или, наоборот, простейшего социального учения, как в Армии спасения, увязать православие с понятиями правовой демократии становится почти невозможным. Некоторые видят выход в том, чтобы спуститься с религиозной ступеньки на культурную, то есть, иметь дело не с Православной Церковью, не с православным сознанием, а с имиджем православия, с православием, отраженном в культурной традиции. Культура – это не религия. Она всеядна, она пантеистична, она экуменична. Экуменическая культура становится тем камнем, на котором осуществляется попытка расположить идеологический фундамент общехристианской политики в России. Однако, российские христианские либералы уже давно сакрализовали сам экуменизм и саму культуру, превратив их из метода в идола. Некоторые ради демонстрации права человека на свободу совести запросто передвигаются внутри религиозного пространства, объявляясь сегодня христианами, завтра – сайентологами. Сакральна не вера, сакрален экуменический принцип.
Русские христиане навсегда останутся русскими. Они наведут мистики там, где её нет, и потому никогда не смогут стать акулами политического бизнеса.
Джейн Эллис
1998, сентябрь. Публикуется впервые.[58]
Для того, чтобы понять русскую жизнь, необходимо спускаться в затхлые пивные подвальчики, подниматься на белоснежные колокольни, копать картошку под моросящим осенним дождем, читать романы про князей Болконского и Мышкина, толкаться по рынкам и сдерживать кашель в филармонии. Для того, что бы понять русскую жизнь – нужно быть в России.
