Читаем без скачивания Под солнцем тропиков. День Ромэна - Виктор Гончаров

Критика Гончарова не жаловала, времена же становились все более суровыми. Случайно или нет, но закат Гончарова совпал с падением Л. Троцкого. Быть может, Гончарову попомнили «завет товарища Троцкого» в самом начале «Малых величин»….

Писатель делает попытку отойти от фантастическо-приключенческой литературы, после и вовсе исчезает с литературного горизонта. В 1927 г. в «Молодой гвардии» еще выходит переиздание «Малых величин», в январской книжке журнала Октябрь — реалистический и несколько кафкианский рассказ «День Романа». Далее — провал, молчание.

В 1930 г., согласно справочнику «Вся Москва», «литератор» Гончаров еще проживал на Большой Грузинской, а значит, литературой занимался. Работал ли он в какой-либо редакции, публиковался под псевдонимом (если псевдонимом не был «Вик. Гончаров»), писал скетчи и репризы? Оказался ли в конце концов в сталинских застенках? Этого мы не знаем. Последним «литературным приветом» от Виктора Гончарова стала необычная публикация в киевском журнале Знания та праця, где некий Илья Китаевич напечатал в №№ 7–8 за 1931 г. повесть «Доброго здоров’я: (В. Гончарова)», представлявшую собой сокращенную переработку «Малых величин». Не стоял ли за этой публикацией сам Гончаров? Еще одна загадка…

Возвращение Гончарова к читателям оказалось сложным и растянулось на многие годы. Библиограф фантастики В. Бугров заметил в свое время, что книги Гончарова, «написанные вроде бы вполне „в духе эпохи“, однако ж — совершенно без оглядки на официальную идеологию, эти книги таили в себе то самое инакомыслие, борьба с которым становилась едва ли не главной заботой утверждавшегося тоталитаризма». Это преувеличение: книги Гончарова идеологически выдержаны, их главный стержень — борьба с внешними и внутренними врагами, «последний бой» с капиталом, революционные перемены, будь то на других планетах или в первобытном обществе; в них (при всей иронии) воспевается шпиономания и коммунистическая экспансия, последовательно проводится мысль о духовном, моральном и интеллектуальном превосходстве молодого племени «комсы» над расхлябанной и рефлектирующей интеллигенцией.

Однако в каждой из них действительно можно было найти нечто идеологически неприемлемое: космическая дилогия — махровый идеализм, чуть ли не «Люмен» К. Фламмариона (не говоря уже о бесполом размножении коммунистов будущего и «атавистических» пережитках сексуальности); доктор Скальпель и Николка ведут сомнительные беседы и предаются каннибализму, пожирая человеческий жир; «Долина Смерти» взрывает изнутри все штампы и каноны столь важных для режима «милицейских» и шпионских романов и т. п. Поэтому даже в эпоху «оттепели» трудно было помыслить о переиздании книг Гончарова.

О писателе, тем не менее, начали осторожно напоминать фантастоведы. В известной статье «Фантастика, рожденная революцией» (сб. «Фантастика 1966», вып. 3) Р. Нудельман кратко упомянул о нескольких произведениях Гончарова, заметив:

Беда Гончарова, писателя, несомненно, талантливого, одаренного живым юмором, состояла в том, что у него было слишком буйное воображение и слишком сильное пристрастие к приключениям при полном или почти полном отсутствии серьезных научных и социальных идей; поэтому он широко использовал чужие идеи и сюжеты.

Более подробно писал о Гончарове А. Бритиков в книге «Русский советский научно-фантастический роман» (Л., 1970), выделяя в его произведениях пародийное начало:

Прослеживается связь «Двенадцати стульев» и с другим авантюрным романом 20-х годов — «Долиной смерти» (1924) В. Гончарова. Эпопея отца Федора в поисках зашитого в стул клада очень похожа на злоключения гончаровского дьякона Ипостасина с таинственным детрюитом. Спасаясь от чекистов, дьякон скрылся в неприступных кавказских скалах и тихо спятил в обществе шакалов, как отец Федор в соседстве с орлом в аналогичном кавказском эпизоде. Любопытно, однако, что как раз гончаровский персонаж кажется списанным с отца Федора, а не наоборот. Ничего похожего на социально-бытовой подтекст сатиры Ильфа и Петрова у Гончарова нет. Искры дарования (они, по-видимому, и остановили внимание авторов «Двенадцати стульев») поглотила модная авантюрно-пародийная волна.

Между умопомрачительными приключениями Гончаров иногда довольно толково описывает (по книгам), например, лучевую болезнь и даже прорицает, что когда-нибудь «появится на свет божий» атомная взрывчатка. Но когда сам начинает фантазировать и сообщает, например, что радиоактивные металлы добываются выплавкой из руд или что пучок радиоактивного излучения режет материальные тела (да еще «со свистом»!), вспоминается одна реплика в романе Гончарова: «Это или абсолютное незнакомство с физикой, или вообще дурость». <…>

Разумеется, это было эпатированием: передразнивалась лихость, с какой авторы «красного Пинкертона» кинулись изобретать разную техническую невидаль. Но и Катаев, высмеивавший советский авантюрный роман, и М. Шагинян (Джим Доллар), пародировавшая буржуазный, и Гончаров, передразнивавший всех и самого себя, превращали научно-фантастические мотивы в предмет литературной игры. <…>

Для откровенных халтурщиков авантюрность и пародийность «красного Пинкертона» была находкой. Спецификой жанра оправдывалось все, что угодно. В «Долине смерти» Гончарова студент-химик изобретает детрюит — вещество огромной разрушительной силы. Детрюит похищают. Агент ГПУ, спасенный «исторически закономерной» подругой, расследует пропажу и обнаруживает контрреволюционный заговор. На конспиративном сборище выжившие из ума старцы и дегенераты (прообраз «Союза меча и орала» в «Двенадцати стульях») выкрикивают: «К чертовой бабушке взорвем Кремль, передавим большевиков…!»

Слежка, аресты, ловушки, прыжки с пятого этажа, таинственные подземелья… Как писал Катаев: «Василий Блаженный… Индия… Подземный Кремль… Библиотека Ивана Грозного… Да, да. Я чувствую, что между этим существует какая-то связь» <…>

Когда, наконец, детрюит возвращается в те руки, в которых должен быть, он перестает действовать. С некоторой растерянностью критик-современник писал, что эпопея детрюита напомнила ему ирландскую сказку, в которой коты дрались так отчаянно, что остались одни хвосты… Кстати, в романе «Межпланетный путешественник» (1924) у Гончарова как раз такая ассоциация: «Мирно обнявшись, словно наигравшиеся котята, спали там (во вражеском воздушном корабле! — А. Б.) мои верные спутники… Вот что значит простая здоровая натура! Вот что значит не иметь интеллигентской расхлябанности!».

Критик не подозревал, что автор иронизирует, что «статная красивая фигура, обнаруживающая необыкновенную силищу; юное мужественное с открытым большим лбом лицо; энергические движения; смелый пронизывающий взгляд цвета стали глаз» положительного героя — литературная ирония, а отрицательный персонаж, в одном романе выступающий «безобразным павианом, которому только что отрубили хвост», в другом отвратительно цикающий слюной в собственную «ноздрю вместо окна», — пародийный гротеск.