– Не знаю, – ответила та и кривовато улыбнулась. – Родичам всем поклонись от меня, авось еще свидимся.
Она не знала, что замыслы отца предполагали как раз то, что ни с кем из сродников она не увидится больше никогда. В углях очага догорала горбушка хлеба, политая медом, – князь Вершина уже пожертвовал духам, чтобы дали ей благополучно доехать.
Толига вывел ее наружу. Его сыновья уже приготовились: во дворе стояли оседланные лошади и трое саней. На глаза Лютаве попалось несколько знакомых лиц – мужики из Коростеличей, которых Толига позвал сопровождать его в поездке по зимнему времени, пока дома все равно нечего делать. Они топтались у ворот, смущенно переглядываясь. Лютаве они только поклонились издалека.
Сродник подвел ее к саням и поднял большую медвежью шкуру.
– Садись, я тебя укрою.
– Я бы верхом лучше поехала… – начала Лютава, но тот покачал головой:
– Не велел батюшка верхом тебе ехать. И далеко, и холодно. В санях тебе теплее и покойнее будет.
Лютава села в сани. Ехать далеко! К тому же ей не дали коня, опасаясь, видимо, попытки к бегству.
Ячмень, которого разбудили, чтобы открыл ворота, подошел поправить край шкуры. Наклонившись, он быстро глянул на Лютаву и шепнул:
– Вернется Лют – сразу все расскажем.
Ворота раскрылись, первыми выехали несколько всадников, потом Толига, потом сани, где лежала под медвежьей шкурой Лютава, потом остальные сани с какими-то мешками и еще несколько всадников. Всего с ними ехало, как Лютава разглядела в темноте при дрожащем свете факелов, с полтора десятка человек. В задних санях пристроилась на мешках Новожилка, которую Замила столь же внезапно и подневольно отправила провожать Лютаву неведомо куда. Нельзя княжеской дочери совсем без челядинок ехать! Но о цели путешествия Новожилка знала не больше самой Лютавы.
Сани спустились на лед, окрепший за последние дни, и двинулись через лес уже знакомым путем – в сторону Рессы. Медленно светало, спать не хотелось, а путь, судя по всему, предстоял не близкий – никак не ближе того, откуда они недавно приехали. Мысли путались. Князь Вершина распорядился ее судьбой с властной уверенностью отца, будто забыл, что это право принадлежит Варге и что он, князь, сейчас все равно что украл «волчью сестру», как это не так давно пытался сделать хазарин Арсаман. Но все-таки есть разница! Даже если Варга и Чащоба, оставленный там за старшего, прямо сейчас узнают, что с ней происходит, неужели она хочет, чтобы бойники силой отбили ее у Толиги? Это означало бы открыто поднять оружие на самого угренского князя и на сам род Ратиславичей. А на это Лютава не могла решиться. Это означало бы порвать связи с родом и с человеческим миром вообще – после этого для них не останется иного места, кроме Леса Праведного. О наследстве для Люта можно будет забыть. Да и прочим бойникам придется выбирать между Варгой и кровными родичами – ведь в Варге сейчас живут, кроме них, еще восемь отроков из рода Ратиславичей – сыновья Ратислава, Томислава, Борослава-старшего, Глядовца, Молигневы, Борелюта, да и Тишата, младший сын старейшины Богони, последний год еще с ними. И если они хотят сохранить связи с человеческим миром для себя и для всех своих, открыто возражать отцовской воле нельзя.
Знать бы еще, что он собирается с ней сделать? Ее везут вниз по Угре – в ту сторону, где устье Рессы и Чурославль в ее истоках. Лютаве вспомнилось, с каким неудовольствием князь Вершина слушал их рассказы об отвергнутом сватовстве князя Бранемера, из-за которого чуть не разразилась большая война. Один раз ее уже везли к нему поневоле. Теперь, похоже, «подарить» ее дешнянскому князю задумал сам ее отец. Судя по словам Толиги, она должна видеть в этом проявление родительской заботы, а главное, единственное условие, при котором она получит родительское благословение. Иначе – проклятье.
Спрятав лицо под шкуру, где было потеплее, Лютава закрыла глаза. Может быть, все это сон? И проснется она опять в истобке Любовидовны? Подумалось даже – к чему снится подневольная дорога? Это Далянку надо бы спросить, она хорошо сны разгадывает. Далянка… Они ведь будут проезжать Медвежий Бор. Может быть, она даже увидит Далянку и Мысляту… Увидит, ну и что? Чем они ей помогут?
Свернувшись под шкурой и закрыв глаза, Лютава мысленно потянулась к тому человеку, который был ей ближе всех на свете и составлял неотделимую часть ее самой. Она так старалась привыкнуть к мысли, что дальше ей придется жить без него. Но если князь Вершина и впрямь задумал отдать ее Бранемеру, то без помощи ей не обойтись. Ведь Бранемер – не тот жених, которого она ждет, это известно совершенно точно. Она не думала, каким образом Лютомер сможет, не применяя силу, еще раз избавить ее от дешнянского князя, а просто хотела, чтобы он был рядом.
Знакомым путем они продвигались вперед без приключений. Днем ехали, ночевать останавливались в весях и городках. Причем жители по полунамеку понимали, куда и зачем везут княжну Лютаву, – слухи об осенних приключених распространялись все шире. Для такого небольшого обоза место находилось всегда. Три или четыре раза пришлось провести под крышей сутки и более: мела метель, не выпуская за порог.
Эти вынужденные остановки Толигу огорчали и беспокоили, а Лютаве внушали смутную надежду. Чем медленнее они едут, тем больше возможность, что Лютомер сумеет их догнать, махнув рукой на поручение отца и даже на собственные замыслы. А Семислава… До весны еще долго, и Лада дождется своей судьбы в подземном заточении.
Местные жители скорее одобряли решение князя породниться с Бранемером – войны с ним или смолянами никто не хотел.
– Вот и будет у нас снова мир навек, как пращурами завещано, – приговаривал старейшина в Можеске, дед Лихолет. – Князь-то Бранемер – ясный сокол, всем молодцам молодец. Оно плохо, что деточек Макошь никак не дает. Ну да теперь все наладится. Давно бы ему догадаться – жену из волхвов взять. Родится у тебя витязь славный, княжна, за ним вся земля наша будет как за стеной каменной.
Другая невеста радовалась бы, что на нее возлагают такие надежды и пророчат такую славную участь, но Лютава только кивала, не находя сил даже улыбнуться. Славный витязь у нее действительно родится, но отцом его должен стать вовсе не Бранемер!
Время шло, ничего не случалось. С каждым днем Лютава приближалась к Десне, а значит, и к свадьбе. Толига успокоился и повеселел. Насколько он знал дочь Семилады, «волчица» должна была своей священной сулицей заколоть сродника и половину его людей, а потом убежать в лес, яростно воя на луну. Однако она молчала. Толига не знал, радоваться ее покорности или опасаться подвоха. Он не раз пытался заводить с невестой разговоры: объяснял, что в случае ее непокорства у Лютомера будут отняты все надежды занять со временем место угренского князя, что оба они будут изгнаны из отцовской семьи и погибнут; что для всей земли угрян чрезвычайно выгодно заключить союз с таким сильным соседом, как Бранемер; нахваливал ум и мудрость Лютавы, рассуждал, что такая жена легко подчинит себе даже могучего воина и будет править всей дешнянской землей, не упуская из виду нужды и выгоды Ратиславля.
Остановившись в Чурославле, они узнали, что не так давно с Жиздры тем же путем проехали послы князя Святко. Оковский князь собирался предложить дешнянскому князю руку своей младшей дочери, княжны Кремены. И вятичские сваты опережали угренских на несколько дней. Толига опасался, что ко времени приезда угренской невесты Бранемер уже примет то первое сватовство. Впрочем, саму невесту вятичи с собой не везли, Лютава же – вот она, и свадьбу можно будет устроить хоть в день приезда. Предстоит неприятное объяснение с оковским боярином Жизнодаром, но надежды пристроить дешнянскому князю именно свою невесту оставались велики, и Толига не терял бодрости.
Нечего и говорить, с каким изумлением в Чурославле узнали, что Лютаву везут-таки Бранемеру, с которым из-за нее вот только что воевали. И ладно, если бы эту войну угряне проиграли, – так выиграли же, и теперь по всем законам и обычаям князю Вершине полагалось взять себе невесту из рода Витимеровичей вместе с обязательствами дани или еще чего-нибудь такого, но уж никак не наоборот. Это его решение выглядело обидным и унизительным не только для Лютавы, но и для всего племени, и чурославльцы, пережившие тревоги едва не разразившейся войны, ощущали это особенно остро.
