— Я зашел только узнать… — начал Лунин вполголоса.
— Спит, — сказал доктор.
— Спит?
— Очнулся и уснул. Очень слаб.
— Больно ему?
— Его мучат ожоги.
— А рука?
— Пока его мучат только ожоги.
Лунин хотел узнать — отрезали уже Серову руку или нет, но у него не хватило мужества спросить. Однако доктор сам догадался и сказал: — Нет. Пока еще нет.
Санитарка внезапно открыла глаза и сказала строго:
— Мы сделали ему переливание крови и решили подождать до утра.
— А утром? — спросил Лунин.
— Утром температура покажет, — сказала санитарка.
— Если не подымется, я так отвезу его к поезду, — проговорил доктор.
— А если подымется?
— Если подымется, тогда, возможно, будет уже поздно.
Доктор отвернулся от Лунина, прошелся по комнате и произнес изменившимся голосом:
— йиск!
Больше они не сказали друг другу ни слова. Лунин опустился на скамейку рядом с умолкшей санитаркой, а доктор продолжал шагать по комнате от стенки к стенке. Лунин с благодарностью и состраданием смотрел на его осунувшееся лицо. Этот доктор не такой уж любитель резать, как сам про себя рассказывает. Он действительно человек, чувствующий свою ответственность за жизнь, здоровье, будущность Серова, мучающийся от сознания этой ответственности. Лунин понимал, что эта ночь сблизила его с доктором.
— Идите спать, — сказал доктор. — До утйа он всё йавно не пйоснется.
Лунин неохотно ушел, решив зайти на рассвете.
Он опять был убежден, что, конечно, не уснет, и опять нечаянно задремал, усыпленный теплотой и тишиной землянки. Разбудил его телефонный звонок.
Звонил Тарараксин из командного пункта полка и сообщил, что на аэродром сегодня прибудут представители командования для вручения полку гвардейского знамени. Лунин повесил трубку и выбежал из землянки.
Ему казалось, что он проспал, опоздал, что Серова уже отвезли на Волховстрой и он больше не увидит его.
Почти совсем рассвело, но утро было хмурое, сумрачное. Тучи ползли низко, задевая грязноватой своей бахромой за вершину лысого бугра. Чувствовалось, что вот-вот пойдет снег. У крыльца санчасти стояла длинная санитарная машина. Заметив ее издали, Лунин заторопился еще больше. Такой машины не было ни в полку, ни в аэродромном батальоне; доктор, очевидно, вызвал ее откуда-то, чтобы перевезти Серова.
— Я уже думал посылать за вами, — сказал доктор, встретив Лунина на крыльце. — Он очнулся и хочет видеть вас.
— Температура?
— Пока ничего…
Значит, руку еще не отрезали! Задыхаясь от волнения, Лунин вошел в «приемную». Навстречу ему шла маленькая женщина в платке и тулупе. Хильда! Кажется, она плакала. Кивнув Лунину, она вышла.
— Вы не заставляйте его вам отвечать, — шепнул доктор. — Ему больно шевелить губами. Ожоги…
Стараясь не стучать, Лунин вошел в «палату».
Лицо Серова было забинтовано, видны были только глаза. Когда Лунин вошел, глаза эти, такие знакомые, двинулись и улыбнулись ласково и печально. Углы рта у Лунина задрожали, как когда-то в детстве, но он пересилил себя и тоже улыбнулся.
Доктор вышел, чтобы не мешать им.
Они никогда не разговаривали слишком много друг с другом, а если говорили, так только о простом и обычном. Их близость создалась не с помощью слов, и слова вовсе не были им необходимы для того, чтобы понимать друг друга. По глазам Серова Лунин мгновенно отгадал всё, что происходит в нем, и Серов, увидев лицо Лунина с дрожащими уголками губ, тоже всё отгадал.
Им предстояла разлука. Лунин попросил Серова писать ему, сообщать свои адреса. Он и сам обещал писать обо всем, что творится в полку, чуть только получит адрес госпиталя, в который положат Серова. Серов отвечал ему движениями глаз, что понимает и совершенно согласен.
— Чемодан я ваш поберегу, — сказал Лунин. — Потом, при оказии, переправлю…
Грустная тень мелькнула в глазах Серова, и Лунин сразу понял, что она означает.
— Да, вернее всего, и не придется переправлять, — прибавил он поспешно. — Чемодан полежит у меня, пока вы не вернетесь в полк…
Он замолчал. Со двора доносился голос доктора, который распоряжался, устраивая что-то в санитарной машине. Шофёр наливал воду в радиатор, готовясь к поездке. Лунин молчал и смотрел на Серова, чувствуя, что видит его уже последние мгновения. Тяжелый топот раздался на крыльце, и Лунин, скосив глаза, заметил через окошко Проскурякова и Ермакова, которые шли проститься с Серовым.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Вот и всё. Им больше уже не быть наедине.
И вдруг бинт, закрывавший губы Серова, зашевелился. Серов что-то старался сказать.
Лунин нагнулся к нему и услышал:
— Если придет письмо…
Лунин сразу понял, о каком письме он говорит. Если придет в конце концов письмо от той женщины…
— Я перешлю, перешлю, — сказал Лунин, кивая. — И вам перешлю и ей напишу.
Вошли Проскуряков с Ермаковым. Лунину не хотелось оставаться с Серовым при других, и он тихонько вышел на крыльцо. У санитарной машины уже собрались многие, чтобы проводить Серова. Все поглядывали на Лунина, но никто не заговорил с ним, так как всем было понятно его состояние.
Лунин услышал, как доктор в сенях сказал Проскурякову:
— Я не отнял, но это еще ничего не значит. Могут отнять в госпитале…
Они вышли, прошли мимо Лунина. Доктор раскрыл дверцу санитарной машины, заглянул внутрь, показал Проскурякову. Санитары вынесли Серова на носилках — закутанного, прямого, длинного, неподвижного. Лунин хотел еще раз увидеть его глаза, но глаза его были закрыты. Носилки с Серовым внесли в машину, доктор уселся рядом с ним, дверца захлопнулась, и машина покатила между двумя рядами изб.
— Майор, — сказал Проскуряков Лунину, — пойдем посмотрим, как живут ваши техники. А то приедут со знаменем — могут поинтересоваться.
— Есть! — ответил Лунин.
Теперь он один остался из всех рассохинцев и обязан был довести их дело до конца.
5
День был темный, хмурый; казалось, что всё еще утро, что вот-вот рассветет, но так и не рассвело даже к обеду, а после обеда стало еще темнее.
Ховрин сидел у себя в избе и писал, когда за окном у раздвоенной березы остановилась машина. Раздался стук шагов на крыльце, и в избу вошел Уваров.
Ховрин сразу всё понял.
— Уже? — спросил он, вставая.
Уваров был бледнее и сдержаннее, чем обычно.
— Надевайте шинель, — сказал он. — Поедемте со мной. Вам надо это видеть.
Он усадил Ховрина рядом с собой в машину, и они поехали.
— Вы знаете, кто привез полку новое знамя? — спросил Уваров.
— Командующий ВВС?
— Нет!
— Кто же?
— Жданов!
Впереди шла другая машина — большая, черная.
Белое поле аэродрома, окаймленное почти невидимым в сумерках лесом, казалось огромным и пустынным. Теряясь в этом огромном белом пространстве, на краю аэродрома чернела короткая цепочка людей.
Это авиаполк стоял в строю.
Пока машины шли по краю аэродрома, Ховрин жадно смотрел в окно. Вот он, весь полк. Вот эти два промежутка разделяют между собой эскадрильи. Первая, вторая, третья. Эскадрильи построены в два ряда — сзади техники, впереди летчики. Вот это — все летчики, оставшиеся в полку, несколько человек… Перед техниками второй эскадрильи только один летчик — Лунин…
Командование полка — Проскуряков, Ермаков и Шахбазьян — стояло отдельно. Рядом со своим комиссаром и начальником штаба Проскуряков казался гигантом.
Обе машины, подкатив, остановились.
Первым из передней машины вышел Жданов. Полк узнал его. Один из руководителей партии здесь, на аэродроме! Этого не ожидал никто.
Вслед за Ждановым из машины вышел командующий ВВС, невысокий и несколько грузный, а за ним адмирал — тонкий, стройный, в черной с золотом шинели, — с новым знаменем в руках. Он передал его Жданову. Ветер шевельнул тяжелое полотнище.
Проскуряков, выступил вперед, остановился перед Ждановым и отдал рапорт.
В усах и бровях Жданова блестели пылинки изморози. Он пристально вглядывался в лица стоявших перед ним людей. По твердо сжатым губам было видно, как взволновала его эта встреча с поредевшим полком. Когда он заговорил, голос его, негромкий, но слышный всем, прозвучал просто и неожиданно мягко.
