class="cite">
Петер
P. S. В понедельник на том же месте. Я приду в семь.
Деревья задерживают дыхание. Я читаю и перечитываю эти скупые предложения, вглядываюсь в них не дыша, пока на глазах не выступают слезы. Я тут же утираю их, но они всё текут, пробиваются через мой панцирь.
Засунув записку в карман пальто, запрыгиваю на велосипед и срываюсь с места как ненормальная. Можно подумать, от мыслей можно умчаться! Быстрее, еще быстрее. Стейн был среди казненных. Стейн!
Я слышу голоса Франса и Ханни: «За свободу приходится дорого платить. Это не должно нас останавливать». Не должно? Не должно?!
Стейн, черт подери! Стейн был среди казненных!
А его отец… о господи… Его отец…
В один миг все становится ясно. Но ведь я должна была сделать то, что должна? И сделала, потому что это было в моих силах.
Но Петер никогда бы так не поступил.
Стейн среди казненных!
А его отец…
Я будто вонзила ему в спину невидимый нож.
Нужно рассказать Трюс, произнести это вслух, выговориться. Не хочу, не хочу ничего чувствовать.
Скорее к Трюс! Сегодня она гостит у другой семьи. Гостит? Прячется, вот что она делает. Мы не гостим.
Надо скорее к ней.
Раньше я думала, что глубоко в душе ты всегда понимаешь, когда поступаешь правильно, а когда нет. Нужно просто всегда прислушиваться к себе. Но теперь я перестала это понимать. Как будто внутри звучит не один голос, а множество. Нет, думаю я и, в слезах и насилу переводя дух, заворачиваю на улицу, где живет Трюс. Пока я этого Трюс рассказать не могу. Потом. Сначала надо спасти Ханни. В голове и так сплошной туман. Хотя бы Трюс должна мыслить ясно, иначе дело плохо.
40
Франс протягивает мне письмо от начальства в Велсене. Доставить в Ворсхотен, их связисту.
– А связист этот – эсдэшник, – как ни в чем не бывало бросает Франс, вынимая из шкафа стопку продовольственных карточек.
– Да ладно! – раздраженно фыркаю я.
– Я серьезно.
Франс соскребает бритвенным лезвием буквы на карточках – бесполезных карточках, по которым уже ничего нельзя получить. Наши ребята подделают их – хорошо бы они превратили их в талоны на хлеб. Если, конечно, у булочника еще найдется хлеб.
– Эсдэшник, передающий информацию подпольщикам, – объясняет Франс.
– То есть он на нашей стороне? И служит в СД только для прикрытия? Разве так бывает?
– Нет, служит он за деньги.
– А, ну да. Прекрасно. – Я вздыхаю. – Выходит, обычный негодяй.
– Фредди! – огрызается Франс. – В такую даль мне больше послать некого. Виллемсен – единственный, кто не в розыске, но он…
– Да поеду я, конечно, поеду! – перебиваю я его. – Я на все готова, чтобы освободить Ханни!
С письмом во внутреннем кармане я беру велосипед и отправляюсь в путь. Сейчас март, и день теплый – не то что зимой, когда приходилось ездить по стуже.
Внешность у негодяя оказывается совершенно непримечательная. Он среднего роста. Нормального телосложения. Коричневые брюки, светло-коричневая рубашка, галстук. Седеющие волосы зачесаны назад. Серо-голубые глаза. Чисто выбрит. Я внимательно рассматриваю его лицо, но, встреть я его завтра, уже не узнаю. Прочитав письмо начальства, он уходит с ним в гостиную. Под доносящиеся оттуда звуки печатной машинки его жена с улыбкой берет меня под руку и ведет на кухню. Наливает мне чашку супа. Не водянистого, как из полевой кухни, а густого, с вермишелью. На поверхности плавает жир. Я очень стараюсь есть аккуратно, но это выше моих сил. Выхлебываю все до дна, обжигая язык, и получаю добавки.
На обратном пути я разрываю конверт. Читаю, где находится Ханни: в тюрьме на Ветерингсханс. Теперь мы знаем точно. Поездка в Ворсхотен оказалась ненапрасной.
Вечером Трюс говорит, что уже побывала там, на Ветерингсханс. Мы сидим на ее кровати в квартире семейства Постма, расположенной над фирмой «Де Грейтер» в центре города.
– И ты даже не знала наверняка, там ли она! – Я вскакиваю. – Но она там. Какая удача! И как все прошло?
Трюс роняет голову на руки. Значит, плохо. Я зажимаю рукой рот, снова опускаюсь на кровать.
На коленях у Трюс лежит помятая форма медсестры с необычным значком. Я склоняюсь поближе: жирный красный крест.
– Deutsches Rotes Kreuz, Schwesternhelferin[72], – читаю я вслух. – Ничего себе, Трюс! Где ты такую раздобыла? И что произошло в тюрьме?
– Позаимствовала в Красном Кресте.
Сестра рассказывает, как, переодевшись немецкой медсестрой, отправилась в тюрьму. Со слезами на глазах сообщила страже, что начальство приказало ей доставить Ханни Схафт в больницу Красного Креста, где при смерти лежит раненый немецкий матрос. Герой, кавалер Железного креста, который любит ее всем сердцем.
– И как тебе такое в голову пришло? Они, небось, не единому слову не поверили.
– Это мы с Виллемсеном и Вигером придумали. Рискованно, конечно, – говорит она, руки крепко скрещены на груди, брови нахмурены. – У тебя есть идея получше? Я была так зла. Думала, этих фрицев заживо съем! А говорить по-немецки и одновременно рыдать получилось неплохо.
– И что дальше?
– Я сказала: «Мой командир знает, что она террористка. И мы, конечно, сознаем, что это ужасно, но речь идет о судьбе героя».
– Трюс, ну ты даешь! И что, тебе поверили? А если бы они спросили, как его зовут? Ханни ведь не назвала бы то же имя.
– Фредди, у тебя есть идея получше? – огрызается Трюс.
– И что потом? Ну рассказывай же!
– В тюрьме на Ветерингсханс женщин не держат, – говорит Трюс.
– Что?
– Женщин там не…
– Я тебя слышу! Ну а как же письмо?
Помолчав, Трюс говорит:
– Уловка эсдэшника?
У меня начинают дрожать руки.
– Трюс, тебя могли арестовать!
Трюс пожимает плечами.
– Потом я поехала в тюрьму на Амстелвейнсевег, – невозмутимо продолжает она.
Я в изумлении смотрю на нее. В ее глазах пустота.
– И?
– Ist nicht mehr da[73], сказала Aufseherin[74].
– Врет, конечно!
Трюс качает головой.
– Она показала мне журнал, имя Ханни было перечеркнуто.
Мы обмениваемся взглядами и молчим. Где же Ханни? Что ее ждет? Есть свидетели, видевшие ее на акциях, – симпатизирующие немцам голландцы, они с радостью дадут против нее показания. Ее вычерненные волосы отрастут, их как раз пора было снова красить. О боже. Что с ней сделают?
Я смотрю на Трюс. Вспоминаю о письме Петера. «Стейн был среди казненных». Конечно, сейчас не время ей рассказать.
Не хочу думать о том, что сделают с Ханни, но мысли наскакивают на меня, как блохи. Чего ей точно не избежать, так это продолжительных допросов – допросов, которые могут длиться день, другой, третий, так что арестованный уже
