ноги.
Нодар с трудом поднялся с табурета и встал между товарищами.
Лицо Джабы приняло землистый оттенок. Даже сейчас, при воспоминании об этой минуте, краска сбежала с его лица.
— Если ты еще раз посмеешь сказать такую мерзость… — кулаки у Джабы сжались сами собой.
Гурам долго глядел Джабе в лицо, потом махнул рукой с безнадежным видом:
— Ты… Ты так до сих пор ничему и не научился… Шуток не понимаешь… — Он еще раз махнул рукой: — Да что с тобой разговаривать!
— Отцепишься ты когда-нибудь от этой девушки или нет?! — продолжал кипятиться Джаба.
— По… поцелуйтесь! — потребовал дядя Никала. — Здесь, у меня, и такие веши… Поцелуйтесь!
— Мы помиримся, дядя Никала, — сказал Гурам. — Мы каждый день так ссоримся.
— А ну-ка вставай! Это я тебе говорю, слышишь?
— Я, дядя Никала? — удивился Гурам.
— Да, ты… И стань рядом с Джабой!
Все трое изумленно смотрели на него — уж не собирается ли старик выставить их?
— Выйди вперед! — приказал старик Гураму, а сам, присев на корточки, как ребенок, спрятался за стулом. — Повторяй за мной! — И тут раздался его громкий шепот: — Клянусь достоинством своим и честью… — Звук был ясный, каждое слово слышалось четко, молодым людям казалось, что Никала шепчет им прямо на ухо.
Они смущенно улыбались, не зная, как отнестись к причуде старика.
— Повторяй, говорю! — сказал громко Никала и снова зашептал: — Клянусь достоинством своим и честью…
— Клянусь достоинством своим и честью, — повторил Гурам, взглянув с улыбкой на товарищей.
— Что никакая женщина, хотя бы…
— Что никакая женщина, хотя бы…
— Она была прекрасна, как богиня…
— Она была прекрасна, как богиня…
— Пленяла дух и волновала сердце… — Дядя Никала был явно в ударе.
— Пленяла дух и волновала сердце…
— Нас никогда не сделает врагами!
— Нас никогда не сделает врагами!
Никала перевел взгляд на Джабу и сделал ему знак бровью и подбородком:
— Клянусь!
— Клянусь! — повторил Джаба.
— А теперь садитесь. Ну что — хороший у нас получился спектакль?
Все смеялись.
— Дядя Никала, — спросил Гурам. — А что это за пьеса?
— Старая-престарая, — движением руки старик как бы подкрепил свои слова, — Незапамятных времен. Акт первый.
— Дядя Никала, но ведь, если герои не нарушат клятвы, никакой драмы не получится!
— В том-то и дело, что нарушат, — старик посмотрел на Гурама, потом на Джабу и наконец остановил взгляд на Гураме. — Я имел в виду не только женщин. — Дядя Никала совсем протрезвел, так что Джаба даже подумал — не притворным ли было его опьянение? — Ничто никогда не должно встать между вами, вы должны любить друг друга так, чтобы самой жизни друг для друга не пожалеть… Потому что вы — не только вы, Джаба и Гурам и еще Нодар… Из таких, как вы и… как эту девушку зовут?
— Дудана, — подсказал Нодар.
— Из таких, как вы и Дудана, состоит народ. Вы не просто «вы», кроме имени и фамилии есть у вас еще один священнейший адрес — ваша земля. Поняли?
— Понял, дядя Нико.
— Ну, а теперь ступайте! — сказал неожиданно старик и с трудом поднялся с места.
На Плехановском проспекте Нодар объявил, что пойдет домой. Джаба хотел присоединиться к нему, им было по пути. Но тут Гурам многозначительно подмигнул товарищу. Нодар заметил это, но не подал виду и ушел один.
А дальше было все то, что было. Гурам позвонил из автомата каким-то девицам. Джаба вспоминает весь этот вечер, как туманный сон, — многое вообще не удержалось в памяти. В ушах у него еще отдается разнузданный, беззастенчивый женский смех. И, кажется, одежда его до сих пор сохранила щекочущий запах каких-то чужих духов. Джаба помнит, как ему было стыдно — стыдно перед всей улицей, когда он, втянув голову в плечи, шагал рядом с теми девицами. Помнит он, как, словно убегая от преследования, бежал вверх по лестнице. Ступеньки гнались за ним, каждая дверь пыталась схватить его за руку, но он ускользнул ото всех — от ступенек, от дверей, от широко раскрытых любопытных глаз электрических лампочек — и скрылся в темноте, в комнате Гурама. А потом пришла ее величество страсть…
Джаба сунул руку в карман и нащупал портрет Дуданы.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВОССТАНИЕ
ПРОСТОЕ СТЕКЛО
— Слушаю, — донесся из телефонной трубки женский голос.
Джаба весь внутренне напрягся.
— Попросите, пожалуйста, Тамилу.
Сейчас его спросят, кто он такой, кто вызывает Тамилу. Джабе было очень неловко. Правда, ответ у него был наготове — он назовется товарищем Тамилы; но именно это и смущало его: Тамила была лет на пять, на шесть моложе Джабы.
— Подождите немного, я посмотрю, дома ли она.
Трубка оказалась удивительно чувствительной. Джаба услышал тот же голос, зовущий в отдалении: «Тамила! Тамила-а!.. Нет ее? Где же она? Пусть спустится, ей звонят».
Прошло две минуты или два года; Джаба плотно притворил дверцу автомата, но уличный шум все же проникал внутрь. «Хоть бы трамвай не прогрохотал, пока я буду разговаривать!» Потом он услышал в телефон звук шагов. Потом — голоса: «Кто это, тетя Тео?» — «Один красавчик». Смех. «А вдруг он совсем не красивый?»
— Слушаю.
— Здравствуйте, Тамила.
— Здравствуйте. Кто говорит?
— Догадайтесь.
— Не узнаю.
— Должны узнать! Вы ведь все знаете обо мне.
— Ты, Тенго?
— Нет… Вы о Тенго все знаете?
— Тенго… Почему ты изменяешь голос?
— Я не Тенго. Я тот, кого вы встречаете на улице каждый день.
— Каждый день?
— Да. А он вас никогда не может встретить.
— Как это понимать?
— Когда-то и я не понял… Потом мне объяснили: потому что вы меня знаете, а я вас нет.
Наступило молчание.
— Скажите, кто вы, или я повешу трубку.
— Я позвоню еще раз.
— А я не подойду к телефону.
— В конце концов подойдете.
— Вы думаете?
— Через год или два… Может быть, я позвоню вам снова, — сказал Джаба, четко выговаривая слова.
— Через два года? — засмеялась Тамила.
«Никак не вспомнит! — удивился Джаба. — Может быть, это не она?»
— У вас такой голос, словно вы в маске, — сказал Джаба и замер, прислушиваясь.
— Вы ошибаетесь, я…
— Я в самом деле ошибся. Я хотел сказать — такой голос, словно с вас кто-то сорвал маску.
Молчание пугающе затянулось.
— Не вешайте трубку! — закричал Джаба, так как телефон издал подозрительный звук. — Не вешайте, я еще не успел попросить прощения!
Тамила вновь поднесла трубку к уху.
— Что вы сказали?
— Тамила, я хочу извиниться, я хочу сам, своими руками надеть вам на лицо маску, которую так грубо сорвал
