Хедльстон с удивительной для него силой одновременно оттолкнул назад ладонями своих рук меня и Норсмаура. Раньше, чем мы успели очнуться от совершенно неожиданного толчка в грудь, Хедльстон выбежал за порог с напряженно вытянутыми вверх над головой руками, точно человек, собравшийся нырнуть.
— Я здесь! — кричал он. — Я — Хедльстон! Убивайте меня, остальных пощадите!
Внезапное его появление, вероятно, ошеломило наших врагов, скрытых среди холмов. По крайней мере, очнувшись и взяв Клару за руки, — каждый со своей стороны, — мы успели выйти за дверь, а Хедльстон — отбежать довольно далеко, а они не подавали еще признаков жизни. Но едва мы спустились с крыльца, спеша к Хедльстону на помощь, как с разных холмов вспыхнуло десять-двенадцать огоньков, и одновременно раздались выстрелы. Хедльстон зашатался, простер руки вперед и навзничь упал в траву.
— Traditore! Traditore! — закричали невидимые мстители.
В эту же минуту как раз с воспламенившегося со всех сторон дома с ужасным треском и шумом скатилась часть крыши, и к небу взвился огромный столб огня.
Его должны были увидеть с моря миль за тридцать и далеко от берега до пика Грейстиль — самой высокой восточной оконечности Каульдерских гор.
ГЛАВА IX
Повествует о том, каким образом Норсмаур осуществил свое мщение
Я не в состоянии описать то, что последовало за трагической минутой смерти Хедльстона. Все в моих воспоминаниях тут смешалось, как мучительные и беспорядочные перипетии кошмара. Клара, помнится, глухо вскрикнула и упала бы, если бы я и Норсмаур не поддержали ее бесчувственное тело. На нас никто не напал — я не мог бы этого забыть; никого даже мы не видели. Мы бежали, охваченные, вероятно, паническим страхом, с Кларой на руках; помню, я держал ее то один, то вместе с Норсмауром, то силой отбивал от Норсмаура дорогую для меня ношу. Как мы добрались до леса и разыскали мою пещеру, это совершенно исчезло из моей памяти. Первым ясным моментом мне рисуется следующий: Клара в обмороке лежит около самой палатки, а мы с Норсмауром боремся, упав оба не землю, и он с немой яростью бьет меня по голове рукояткой своего револьвера. Он два раза ударил меня по черепу, — очевидно, до крови, — и от этой, вероятно, небольшой потери крови прояснилось мое сознание. Я схватил его руку с револьвером.
— Норсмаур! — проговорил, помню, я. — Вы потом меня убьете. Сперва спасем Клару!
В эту минуту Норсмаур имел надо мной верх. Однако как только он услышал мои последний слова, тотчас вскочил на ноги и бросился к палатке. Схватив бесчувственную Клару, он прижимал ее к сердцу и осыпал поцелуями и ласками.
— Стыдно! — кричал я. — Норсмаур, стыдитесь!
И, несмотря на сильное головокружение, я подбежал и начал его бить кулаками по плечам и голове.
Он оставил свою добычу и, взглянув на меня в упор, проговорил:
— Вы были подо мной. Я мог вас убить. Я вас отпустил, а вы на меня снова напали, ударили! Подлец!
— Сами вы подлец! Хотела бы она ваших поцелуев, если бы могла их чувствовать? Она возмутилась бы! И теперь она так долго в обмороке, что может сейчас умереть, и вы губите дорогое время, да еще злоупотребляете ее беспомощностью. Отойдите! — крикнул я. — Я должен ее спасти!
Он на мгновение побелел от гнева и чуть на меня не ринулся, но вдруг отошел в сторону.
— Делайте, что хотите! — проговорил он тихо.
Я бросился на колени перед Кларой и поспешно, как только умел, начал расстегивать ее платье и лиф, но не успел еще окончить, как почувствовал, что Норсмаур, схватил меня за плечо.
— Прочь от нее руки! — крикнул он с остервенением. — Думаете, что у меня больше нет крови в жилах?
— Норсмаур! — прокричал я в ответ. — Вы сами ей не помогаете и мне мешаете, что же мне остается — вас убить?
— Вот это лучше! — продолжал он тем же криком. — Пусть она тоже умрет с нами. Прочь от нее! Выходите на бой!
— Вы заметьте, — сказал я, поднимаясь на ноги, — что я даже не поцеловал ее!
— Не посмели! — продолжал Норсмаур.
Не знаю, что со мной сделалось. С одной стороны, я не побоялся угрозы Норсмаура; с другой — не решился расцеловать мою дорогую Клару со всей глубиной моего чувства. Я медленно опустился на колени перед ней и, не обращая на Норсмаура никакого внимания, освободил ее лицо от рассыпавшихся в беспорядке волос и тихо, с глубокой почтительностью, приложил на мгновение свои губы к ее холодному лбу. Это была нежная ласка, которую мог бы оказать только отец своей дочери, а не мужчина, которому угрожала немедленная смерть, — женщине, почти мертвой.
— Теперь, мистер Норсмаур, — сказал я, вставая, — я к вашим услугам!
Тут, к великому моему изумлению, я заметил, что он стоит, отвернувшись от меня.
— Вы слышали? — спросил я его.
— Слышал, — ответил он негромко. — Если хотите биться, я готов. Если не хотите, идите, помогайте Кларе. Мне все равно.
Я не заставил его повторять два раза. Опустившись на землю перед Кларой, я снова старался оживить ее. Она все еще оставалась неподвижной, бледной, без чувств. Я начинал думать, что нежная ее душа уже отлетела, сердцем моим овладело чувство ужаса, полного отчаяния. Тихим голосом с самыми нежными интонациями я звал Клару по имени; я согревал и сжимал ее руки в своих, часто и слегка бил их; положил ее голову совсем низко, чтобы облегчить кровообращение, но все было напрасно: ресницы ее по-прежнему оставались неподвижными.
— Норсмаур, — окликнул я. — Вот моя шляпа. Ради Бога, зачерпните в нее воды из ключа и давайте сюда скорей!
Через несколько секунд он был уже около меня с водой.
— Я налил ее в свою шляпу, — сказал он, — вы не ревнуете?
— Норсмаур… — начал было я, продолжая поливать водой голову и грудь Клары, но он дико меня оборвал.
— Молчите! Ничего не говорите!
Разумеется, разговаривать у меня не было никакой охоты, и я, поглощенный мыслями о дорогой моей голубке, молча продолжал ее оживлять водой. Хотя Норсмаур принес полную шляпу воды, но она скоро вся вышла. Не оборачиваясь, я снова протянул шляпу и сказал только одно слово:
— Еще!
Норсмаур тотчас же принес снова воды и потом еще несколько раз, пока наконец Клара не раскрыла глаза.
— Ну, — сказал Норсмаур, — теперь, надеюсь, вы можете и без меня обойтись? Желаю вам доброй ночи, мистер Кассилис!
С этими словами он быстро удалился, а я поспешил развести огонь, чтобы Клара скорее согрелась. Я не боялся итальянцев — они, как я видел, не взяли ни одной вещицы из моего скромного имущества в палатке.
Согревшись около костра, успокоенная моими словами и тихими ласками, Клара стала мало-помалу приходить в себя, овладела своими мыслями и даже почувствовала, что физическая ее слабость проходит.
