Бурилом чует выгоду, как старая щука — подранка.
— А когда я подыхал в той халупе… — я глянул старику в глаза, не отводя взгляда. — Считался приблудой и питался объедками, потому что не давал результат?
Щукарь нахмурил кустистые брови:
— Мы не в боярском тереме, парень, и не в монастыре. Здесь хлеб не родится, он кровью достается. У нас тут беглые холопы, каторжники, лихой люд, которому терять нечего.
Он говорил жестко, рубя правду:
— Лишний рот — это обуза. Пока ты валялся пластом, ты был никем. Мясом. Выжил, встал, показал зубы — стал человеком. Такой закон. Обижаться на это — все равно что на зиму обижаться.
Я слушал внимательно, запоминая. Жестоко, но справедливо. Это мир хищников.
— Понятно. А Волк? — спросил я, меняя тему. — Почему он меня ненавидит? Дело ведь не только в том, что я выжил?
Щукарь криво усмехнулся, вертя в руках деревянную ложку:
— Волк — это, брат, совсем другое тесто. Они «белая кость». Я точно не знаю, откуда он, их Бурилом привел, но глаз у меня наметанный. Уверен я, что Волк и его свора — из боярских сынков или дружинники бывшие. Младшие, безземельные, или те, кто в опалу попал. Гордые, злые, обученные с оружием плясать с детства. Они себя считают породой, а нас — грязью под сапогами.
Он помолчал, глядя в темноту угла, потом добавил:
— Волк метит на место Атамана. Это знают все, и Бурилом знает. Волк ждёт, когда Атаман постареет, ослабнет или ошибётся в крупном деле. Тогда он кинет вызов и заберет власть.
Я нахмурился, сопоставляя расклады:
— И я ему мешаю? Но чем я ему помешал, когда он меня к носу привязывал? Зачем вы меня взяли с собой в тот раз?
— А ты не помнишь? — Щукарь прищурился. — Упросил ты тогда Бурилома тебя с собой взять. Ходил за ним хвостом. Уж не знаю, что на тебя нашло, но ты тогда впервые заговорил и не отвязался от него пока он тебя не взял.
Щукарь нахмурился:
— Половодье пошло. Вода дикая. Мы тогда купца не взяли, а ты ещё и под руку говорить начал, что нельзя через тот рукав возвращаться. До печёнок всех измотал, а мужики и так злые, вот Волк тебя и привязал к носу. Духам в жертву, если возьмут убогого. Атаман противился, я и наши некоторые, но Бурилом купца упустил. Зима голодная была. Ватага по швам трещала. В итоге, прав ты оказался. Это я уж потом понял, когда понесло нас. Не зря ты тогда с нами просился, словно Макошь тебя вела.
Щукарь вздохнул, взглянул на меня и опустил глаза в пол:
— Спас ты нас тогда и стал для него ведьмаком. А потом, после завала, тебя будто подменили разом.
Дед покачал головой.
— Теперь ты для него — кость в горле, — объяснил Щукарь. — Ты — «чёрная кость». Грязь. Не воин, а оказался полезнее его. Ты лучший Кормчий, который у нас был. Ты получил долю старшего бойца — как он, благородный. Атаман тебя возвысил при всех.
Щукарь подался вперед, его лицо стало серьезным:
— Для Волка ты — угроза самому порядку. Если какой-то «малёк» без роду-племени может стать таким же ценным, как «белая кость», то зачем тогда вообще нужны эти гордецы? Ты дерзок, парень. Ты показываешь нашим мужикам, что можно брать свое, если ты полезен, а не только если ты родовит. Это для Волка страшнее ножа. Ты шатаешь его власть, даже не зная об этом.
Я медленно кивнул. Узор сложился. Волк боялся не меня лично. Он боялся того, чем я стал для ватаги.
— Он попытается убить меня? — спросил я прямо.
Щукарь на миг задумался, пожевал губами:
— Не сразу. В открытую он теперь не полезет. Атаман тебя под крыло взял — пока ты добычу приносишь, волос с тебя не упадет, но если ты ошибёшься… если заведешь ушкуй на мель или подведешь в рейде… тогда да. Тогда Волк тебя сожрет.
Он вздохнул:
— Крыв был так… проверка на зуб. Волк думал: пускай дурак с ножом проблему решит. Не вышло. Теперь он будет действовать тоньше. Ждать будет.
Я принял это. Враг обозначен. Опасный, хитрый, терпеливый.
— Спасибо, старик, — тихо сказал я. — Ты мне глаза открыл.
Щукарь махнул рукой, поднимаясь с лавки:
— Я старый уже, мне терять нечего, а ты… мне нравится, как ты ведешь корабль, малёк. Красиво идешь. Хочу, чтобы ты выжил.
Щукарь, кряхтя, подошёл к очагу и снял с крюка закопченный котелок. Плеснул в две деревянные кружки кипящий отвар. По избе поплыл густой запах зверобоя и мяты.
— На, пей. — Он сунул мне кружку. — Травы кровь разгоняют, хмарь из головы гонят.
Я обхватил горячее дерево ладонями, сделал осторожный глоток. Обжигающая горечь прокатилась по горлу, теплом отдаваясь в желудке. Дрожь в теле начала утихать.
Глава 24
Власть — это тяжесть, власть — это страх, Весь мир лежит на твоих плечах.
(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)
— Ещё вопросы есть? — буркнул старик, садясь обратно.
Я подумал, глядя в темную жидкость.
— Да. Один. Мужики на берегу из-за соли чуть глотки от радости не порвали. Я понимаю, что без нее зимой крышка, рыба да мясо сгниют, но какая у неё настоящая цена здесь, на реке? Что я могу взять за свои два пая?
Щукарь хмыкнул, но как-то невесело, без прежней удалой искры.
— За свои два пая, малёк, ты сейчас можешь взять много. Соль ведь разную цену имеет. К осени, как купцы по большой воде её навалом повезут, она дешевеет. А сейчас — весна. Зимние запасы у всех вышли, лёд сошел, дороги распутило. Сейчас за добрую плошку соли можно справный топор выменять, а за туесок — лодку. Так что ты нынче богат.
Он замолчал, скребя загрубевшим ногтем столешницу, и морщины на его лбу собрались в складки.
— Только вот одно меня гложет, Кормчий. Соль-то… белая.
Я вопросительно поднял бровь:
— И что с того?
— А то, что чистая она, как первый снег. Ни грязи, ни песка. Такую только в Усолье вываривают, для бояр да княжьих. Простые торгаши, что по гнилым протокам жмутся, такое добро не возят. Слишком дорого и опасно.
Щукарь поднял на меня колючий взгляд.
— Вот я и кумекаю… чью мошну мы подрезали. Мужики-то слепые от радости, им лишь бы брюхо набить. Атаман горд, Гнездо спасено. А я старый, я чую: как бы нам за эту белую соль кровавыми слезами не умыться, когда настоящие
