Через три часа они пришли на умшлагплатц и оказались лицом к лицу с подразделением эсэсовцев и шеренгой украинских солдат, держащих кнуты, винтовки и поводки, с которых рвались рычащие собаки. Через железные ворота детей пропустили на большую грунтовую площадку рядом с железнодорожной линией. Еще не наступил полдень, а на товарном дворе уже толпились несколько тысяч евреев. Люди плакали, читали молитвы, но в большинстве своем просто стояли молча, смотря перед собой невидящими глазами. Некоторые, все еще надеясь на спасение, выкрикивали через изгородь тщетные просьбы, просовывали руки, предъявляя какой-нибудь бесполезный документ, удостоверение личности, уже ни на что не годный Ausweis, пригоршню злотых…
Толпы зевак начали рассасываться на подходе к зловещей умшлагплатц, и Ирена тоже решила не подходить слишком близко. В случаях, когда не выполнялась дневная норма, немцы начинали без разбору хватать и грузить в вагоны всех находившихся рядом с товарным двором. Ожидающим погрузки в поезда людям не давали ни воды, ни еды. Они сидели на площадке, окруженные потертыми чемоданами и перевязанными веревкой тюками со своими жалкими пожитками. Нужду люди справляли прямо там, где стояли, боясь потерять в толпе мужа, жену или детей. Там и сям в толпе гуляли эсэсовцы и украинские солдаты. Они выкрикивали оскорбления, смеялись, избивали людей дубинками и кнутами.
Погрузка в красно-коричневые вагоны для перевозки скота началась сразу после полудня. Заскрипели двери вагонов, и Ирена почувствовала едкий запах хлорки. Командующий еврейской полиции Шмерлинг, к которому особенно благоволили немцы, приказал загружать воспитанников Дома сирот. Корчак дал детям сигнал подняться на ноги. Старшие помогали младшим.
В этот момент офицер СС вдруг приказал остановить погрузку. Он двинулся через толпу, рассекая ее, как нож масло, и подошел к Корчаку. Над товарным двором повисла тишина. Даже те, кто находился на пороге вагонов, остановились и повернулись посмотреть. Эсэсовец вручил Корчаку какой-то документ. Корчак развернул бумагу и прочитал ее. Потом снял очки и, подняв голову, посмотрел на жаркое летнее солнце, и, как от надоедливой мухи, отмахнулся от эсэсовца.
– Я останусь с детьми, – сказал он ровным голосом, сначала на польском, а потом на немецком.
В неестественной тишине Корчак дал сигнал воспитанникам, и те вновь встали в колонну по четыре. Еврейские полицаи стояли по обе стороны колонны по стойке «смирно» и отдавали честь, когда Корчак и его несломленные дети входили в вагоны.
* * *
Депортации продолжались, и теперь все, кроме полных безумцев, осознавали неизбежность смерти. Теперь почти все, к кому обращалась Ирена, были готовы отдать детей, и сеть работала на пределе возможностей. Но потом произошло нечто совершенно неожиданное. 15 августа вышел приказ, которым устанавливались новые границы гетто, и вход в здание суда – самый безопасный и надежный канал – был со стороны гетто перекрыт.
Она встретилась с Адамом на Милой, 18, где в полуподвальном помещении жил он и его соратники по боевой группе ЖОБ[82]. Адам не говорил про Еву и родителей, с момента депортации которых прошло уже десять дней, но она видела, что под маской стоика он прячет свою боль и ярость. Он показал Ирене свой «Браунинг ФН» (и даже дал подержать в руках), а потом похвастался:
– Меня в Треблинку им не отправить! – сказал он и рассказал об отлаженной схеме переправки контрабанды через канализационные сети.
В тот день они уже вывели из гетто пятнадцать детей – приблизительно столько же, сколько получалось в среднем. Ирена вернула Адаму пистолет и сказала:
– Мы тоже хотим пользоваться канализацией. Нам нужна карта… и связные.
Адам искоса посмотрел на нее, а потом прошептал что-то другому молодому человеку, который минуту спустя вернулся с картой в руках.
– Я делаю это ради Евы, – сказал Адам и развернул большую схему Варшавы, на которой от руки была нарисована система канализационных каналов. – Вот три главные магистрали, второстепенные каналы, вот колодцы, через которые туда можно попасть. В общем, нарисовано достаточно правильно. Хотя мелкие неточности, конечно, есть. Связных найду. Но действовать предельно осторожно… канализация – это кровеносная система нашей организации. Ваши операции не должны нарушать наших планов и мешать передвижению грузов и людей. Понимаешь? Мы используем канализацию в основном днем. Вам остаются ночи.
После депортации Евы Шмуэль при встрече с Иреной стыдливо опускал глаза. Он исхудал, его некогда шустрые, суетливые глазки подернулись дымкой отчаяния. Он перестал шутить и улыбаться и просто каждый день сообщал Ирене адреса домов, жители которых подлежали депортации. Списки, которые вела Ирена, становились все длиннее, и теперь им с Ягой приходилось выкапывать и закапывать банки уже не каждый месяц, а каждую неделю.
Глава 19
Сопротивление
Варшава, август – декабрь 1942
Войдя в кабинет Ирены, заплаканная Яга закурила и уставилась на тлеющий кончик своей сигареты.
– Что случилось? – спросила Ирена.
– Нам нужны деньги. Сегодня мне пришлось заплатить 200 злотых часовым на Хлодной. Шмальцовники обычно берут по 500, но ходят слухи, что у кого-то просили уже 1000.
– Но это же не повод для слез.
Яга тяжело вздохнула:
– Вчера застрелили Марту, связную… а еще забрали в Павяк Стефью Пыжек.
Ирена резко выпрямилась. Какой бы трагичной ни была смерть Марты, арест Стефьи гораздо опаснее. Если она заговорит, под угрозой окажется вся организация.
– Как это произошло?
– Ее арестовали, когда нашли несколько тысяч злотых и 25 пустых Kennkarte.
– Что ей известно? Кого она знает?
– Деньги были от Ирены Шульц. Она знает адреса нескольких убежищ, знает, где живу я. Ханну я пока отправила к своей кузине.
– Сколько ей лет?
– Шестнадцать… может, семнадцать.
– Не хочется даже думать, что с ней сейчас делают.
В воздухе между ними повис невысказанный вопрос: сломается ли Стефья под пытками? О том, что творится в пыточных камерах этого средневекового замка, стоящего в центре Большого гетто, тюрьмы, находящейся внутри другой тюрьмы, даже думать было страшно…
Многие члены ее организации носили с собой cjank – капсулу с цианидом.
Ирена была одной из немногих, кто этого не делал, но в такие моменты она была готова передумать и очень надеялась, что у Стефьи такая капсула была.
– Сколько стоит жизнь Стефьи? – спросила она Ягу. – Я знаю… звучит это ужасно. Но сколько, по-твоему, нужно заплатить, чтобы вытащить ее оттуда?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
