Довольно: не жди, не надейся, –
Рассейся, мой бедный народ!
В пространство пади и разбейся
За годом мучительный год.
И оно заканчивается словами:
Исчезни в пространство, исчезни,
Россия, Россия моя!
Через десять лет, с высоты второй революции, он переписал эти стихи,
закончив их так:
Россия! Россия! Россия! –
Мессия грядущего дня.
Урна (написанная после Пепла и опубликованная одновременно с ним) –
любопытное собрание пессимистических и причудливо-иронических
размышлений о несуществовании мира реальностей, открытом философией
Канта. С этого времени Белый написал немного стихов; последняя книга его
лирики ( После разлуки, 1922) – прямо говоря, сборник словесных и ритмиче -
ских упражнений. Но одна его поэма – Первое свиданье (1921) – прелестна. Как
и Три встречи Соловьева, это смесь серьезности и веселья, которые у Белого
странно-неразделимы. Большая часть опять покажется непосвященному пустой
словесно-фонетической игрой. Надо принять ее как таковую – с удовольствием,
потому что она необыкновенно веселит. Но реалистическая часть поэмы – это
нечто большее. Там его лучшие юмористические портреты – портреты
Соловьевых (Владимира, Михаила и Сергея), и описание большого симфониче -
ского концерта в Москве (1900 г.) – шедевр словесной выразительности,
141
мягкого реализма и прелестного юмора. Эта поэма тесно связана с прозаиче -
ским творчеством Белого и так же основана на очень сложной системе
музыкального построения, с лейтмотивами, «соответствиями» и «ссылками» на
себя же.
В предисловии к первому своему прозаиче скому произведению
( Драматическая симфония) Белый говорит: «Эта вещь имеет три смысла:
музыкальный смысл, сатирический смысл и, кроме того, философ ски-
символический смысл». Это можно сказать обо всей прозе, разве что отметить
еще, что второй смысл не всегда чисто сатириче ский – правильнее было бы
назвать его реалистическим. Последний смысл, философский, вероятно, по
мнению Белого, самый важный. Но для читателя, который хочет получить
удовольствие от прозы Белого, важно не принимать его философию слишком
всерьез и не ломать голову над ее смыслом. Это будет бесполезно, особенно в
отношении его более поздних «антропософских» произведений, философия
которых не может быть понята без предварительной долгой инициации в
Дорнахе. К тому же это и не нужно. Проза Белого ничего не потеряет, если
воспринимать ее философские символы просто как орнамент.
Его проза – «орнаментальная проза» – выражение это, которое теперь
стало техническим термином, обозначает почти все лучшее, написанное
прозой в России, начиная примерно с 1916 года. В этой орнаментальной
прозе символы (и звуки-символы), которые Белый употребляет, чтобы
выразить свою метафизику, никак не худший орнамент. «Орнаментальная»
проза не означает «витиеватая». Она не обязательно отмечена приподнятым
поэтическим языком, как у сэра Томаса Брауна или у Вячеслава Иванова.
Напротив, она может быть подчеркнуто-реалистической, даже агрессивно-
грубой (некоторые молодые «орнаменталисты» зашли в этом отношении
значительно дальше, чем когда-либо осмеливались натуралисты). Основное в
ней то, что она привлекает внимание читателя к малейшей детали: к словам, к
их звучанию и ритму. Она прямо противоположна аналитической прозе
Толстого или Стендаля. Это декларация независимости малых величин.
Западные мастера «орнаментальной прозы» – это Рабле, Лэм, Карлейль.
Величайшим русским орнаменталистом был Гоголь. У орнаментальной прозы
отчетливая тенденция: ускользнуть из-под контроля большей величины,
разрушить цельность произведения. Эта тенденция полностью развернулась
почти у всех продолжателей Белого. Но в творчестве самого Белого эта
тенденция уравновешивается музыкальной архитектоникой всего произведения.
Это музыкальная архитектоника выражена в самом слове Симфония и
осуществляется продуманной системой лейтмотивов и повторов-ссылок,
«кресчендо и диминуэндо», параллельным развитием независимых, но (по
своему символизму) связанных между собою тем. Однако центробежная
тенденция орнаментального стиля обычно побеждает центростремительные
силы музыкальной конструкции и (за исключением, может быть, Серебряного
голубя) Симфония и романы Белого не являют совершенного целого. В этом
смысле их нельзя сравнить с высшим единством Двенадцати. Симфонии
(особенно первая, так называемая Вторая, Драматическая) содержат много
прекрасных страниц, особенно сатирического плана. Но неопытному
начинающему читателю их не порекомендуешь. Начинать читать Белого лучше
с Воспоминаний об Александре Блоке или с первого романа – Серебряный
голубь.
Серебряный голубь не так поражает оригинальностью, как другие
произведения Белого. Он смоделирован по великому образцу Гоголя. Нельзя
142
сказать, что это имитация, ибо нужна могучая оригинальность, чтобы, пойдя на
выучку к Гоголю, не пережить жалкого провала. Пожалуй, Белый единственный
из русских писателей, кому это удалось. Роман написан блистательной,
равномерно-прекрасной прозой; эта-то проза прежде всего и поражает
читателя. Правда, это не столько Белый, сколько Гоголь, отразившийся в Белом,
но это всегда Гоголь на самом высоком уровне, что с самим Гоголем случалось
редко. Серебряный голубь несколько одинок в творчестве Белого, поскольку в
нем есть человеческий интерес и трагедия воспринимается как трагедия, а не
как орнаментальная штучка шутника. Действие происходит в сельской
местности, в Центральной России. Герой, Дарьяльский, – интеллигент, который
впитал изысканнейшую европейскую и античную культуру, но неудовлетворен
и хочет найти новую правду. От Запада он хочет обратиться к Востоку. Его
оскорбляет баронесса Тодрабе-Грабен, бабушка его нареченной невесты, и это
помогает ему порвать с западной цивилизацией. Он встречает группу крестьян,
принадлежащих к мистической и оргиастической секте Белых голубей; герой
присоединяется к ним и живет жизнью крестьянина. Он чувствует, что его
засасывает их чувственный мистицизм, и хотя у него бывают минуты
экстатического блаженства в новой среде, он ощущает, что его опять тянет к
чистому образу его отвергнутой «западной» любви. Он пробует бежать от
Белых голубей, но его заманивают в ловушку и убивают мистики, опасаясь
разоблачений, которые он может сделать, ускользнув от их чар. Роман этот по
содержанию интереснее большинства русских романов. У него сложный и
отлично распутанный сюжет; живые образы, как у Гоголя, –
охарактеризованные большей частью с физической стороны; живой и
выразительный диалог. Но, пожалуй, особенно замечательны там картины
Природы, завораживающие, пронизанные поэзией. Вся книга пропитана
ощущением монотонной и безграничной русской равнины. Все это, вместе с
блистательно-орнаментальным стилем, делает Серебряного голубя одним из
самых богатых сокровищами произведений русской литературы.
Петербург, как и Серебряный голубь – роман о философии русской
истории. Тема Серебряного голубя – противостояние Востока и Запада; тема
Петербурга – их совпадение. Русский нигилизм, в обеих своих формах –
формализма петербургской бюрократии и рационализма революционеров,
представлен как точка пересечения опустошительного западного рационализма
